Медальон

Норлок на пару с эльфом просто измучились, слушая молебны, в которых ничего не понимали, священные истории, которые вызывали у них только смех и раздавая паломникам советы, в которых сами ничего не смыслили. Они еще с трудом перенесли троих мужчин разного возраста, возжелавших отмолить грехи настоящие и будущие, но от появившейся в их келье перезрелой старой девы с преувеличенным мнением о себе едва не сбежали. Поэтому Шерман несколько удивился, когда ближе к ночи на пороге кельи нарисовался Лавр с довольной улыбкой и предложил норлоку пойти послушать ночной молебен.

   - Чего ради? - возмутился Шерман. - Я спать хочу.

   - Среди прибывших паломников есть прехорошенькая девушка, - с улыбкой мартовского кота сообщил эльф. - Я пригласил ее в келью, дабы всю ночь предаваться... усердным молитвам.

   - Угу... а я, как дурак, всю ночь молебен должен слушать, - проворчал норлок.

   - Она там не одна. А с парой подруг. Почему бы тебе не зазвать кого-нибудь из них в исповедальню? - хитро предложил Лавр.

   - Иди ты! - отмахнулся Шерман.

   Келью, правда, он эльфу все-таки уступил. Пусть потешится. В конце концов, Шерман сам такой был, пока Брин не встретил. И тоже наверняка не упустил бы подвернувшегося шанса. Однако осознание этого настроения норлоку нисколько не прибавляло. После ночного молебна он чувствовал себя усталым и разбитым до такой степени, словно путешествовал без отдыха как минимум неделю.

   - Как провел время? - встретил его ехидным вопросом сыто улыбающийся эльф.

   - Хуже, чем ты, - буркнул Шерман. - Выяснил, почему орден отшельников, к которым мы примкнули, называется Доминиканским.

   - В честь святого Доминика, прославившегося своим образом жизни.

   - Красивые послушницы, я так понимаю, в этот образ жизни не входили? - саркастично уточнил Лавр.

   - В этот образ жизни даже нормальная еда не входила, - хмыкнул Шерман. - Святой пил только воду, совершенно отказался от мяса и масла, вареные овощи позволял себе лишь по воскресеньям; в остальные дни ел один хлеб, да и то в очень малом количестве. Кроме того, Доминик обрек себя на полное молчание. Впрочем, через какое-то время, даже такой режим показался святому недостаточно строгим, и он увеличил свои постные дни, подвергая себя жесточайшим мучениям. Зимой он спал перед дверью кельи в одной рубахе, связанной из железной проволоки, укрываясь панцирем. Как-то раз, представ с окровавленным лицом перед аббатом, он бросился к его ногам с воплем: "Отец мой, я согрешил тяжко, наложи на меня суровую епитимию". Этот святой юродивый вместе с хлебом позволил себе съесть несколько листьев! Доминик молился, сложив руки в виде креста, прочитывал двенадцать псалмов по восемьдесят раз, прибавляя к ним гимны и литании.

   - Отличное упражнение! - не выдержав, фыркнул эльф.