Рябиновый мед. Августина

 — Как они? Все здоровы?

Круглов переминался и к тому же не смотрел на Митю, в чем Маша усмотрела нехороший знак и сразу заподозрила неладное.

— Батю твоего… это… арестовали, кажись.

— Как это — арестовали? — опешил Митя. Он схватил Илью за руки и тряхнул: — Ты ничего не перепутал? За что — батю-то?!

— Кажись, бандитам помог. Их там полно похватали, за помощь банде Зорина.

— Да что он мог сделать?!

— Молебен, кажись, для Зорина служил. Митя побледнел.

— Илья, отвези меня, я должен…

— Лошадь устала. Ты погоди, я сейчас Кирьку пришлю, он на другой отвезет. Только в Закобякино тебе ехать не резон, их в Пречистое увезли, в острог. Там у них суд будет.

— Да, я поеду. Пришли брата, только скорее.

— Я с тобой еду! — решительно заявила Маша и, не слушая возражений, побежала домой — предупредить своих.

Отец Федор находился в той же тесной камере, где год назад томился, ожидая своей участи, Владимир Вознесенский. Рядом с дьяконом на лавке сидел молодой парень, который не находил себе покоя и то тихонько поскуливал, кусая костяшки пальцев, то принимался стучать в дверь и кричать:"

"— Не виноват я! Я не помогал! Меня заставили!

Тогда один из угрюмо сидящих на полу мужиков поднимался и молча оттаскивал молодого от двери:

— Сиди. Меня, что ль, не заставили? Или вон его? Мне Зорин пригрозил: не пойдешь в отряд, дом сожгу. А у меня — ребята. Ты молодой, ни жены, ни детей не оставляешь горе мыкать. А туг… э-эх…

Их привезли утром, а в обед объявили приговор, оказавшийся общим для всех в этой камере: «Приговорить к высшей мере наказания через расстрел».

Все закобякинские теперь знали свою участь и молчаливо, подавленно ожидали исполнения приговора. К вечеру и молодой парень устал от слез и отчаяния, притих и молча наблюдал за дьяконом, который что-то писал на клочке бумаги огрызком карандаша.

— Ты, батя, молился бы лучше святым угодникам, — подал голос бородатый мужик из темного угла. — Пущай они тебя от смерти спасут.

— Недостоин я, грешный, такого чуда, — серьезно ответил отец Федор. — Смалодушничал.

— Это как то есть?

— Мало души проявил. Зачем служил молебен, коли он супротив души? В молитве у Бога всегда просил: «Дай, Господи, чтобы миру служил там, где ненависть…» А сам смалодушничал.

— Убьют ведь нас, отец…

— А и убьют! — встрял до сих пор молчавший мужик в лаптях. — А жить-то теперя лучшее? Чем так жить-то…

— А я жить хочу! — встрепенулся парень. — Хоть как, но чтобы жить! — И снова заплакал.

Отец Федор дотянулся и положил руку ему на голову.

— Ничего, ничего… Бог простит, определит, куда надо. — И добавил, помолчав: — Деток жалко — им здесь, в этом аду, оставаться.

Громко лязгнул замок.

— Выходи!

Солдаты с винтовками, одетые бедно и разномастно, по периметру окружили площадь.