The Мечты. О любви

И через минуту она деловито и с задором управлялась с постельным бельем, чтобы приготовить Его Величеству Богдану Романовичу местечко для сна.

Богдан застал ее в дверях комнаты. В халате Малича-старшего и с Юлькиной резинкой в волосах, стянутых в короткий хвост на макушке, он выглядел по-прежнему диковинно.

— Чего тут торчишь? — спросил он, подходя к ней вплотную.

— Тебя жду, чтобы задать вектор дальнейшего движения, — заявила она.

— Ты уверена в том, что собираешься сделать? — усмехнулся Богдан.

— Абсолютно. Ты же сам говорил, что хочешь спать, так?

— Ну а я тебе постелила… — она повела головой за спину.

— Чувствуется подвох, — не отводя от нее взгляда, проговорил он.

— …на диване в комнате Андрея, — оправдала она его ожидания, точно так же глядя на него.

Глаза Моджеевского вспыхнули удивлением, и в следующее мгновение он притянул Юлю к себе за талию и, почти касаясь губами ее уха, негромко проговорил:

— Хорошо. Но не забывай простой вещи. То, что я тебя люблю, не делает меня монахом.

Так же резко он отпустил ее и сделал шаг в комнату, служившую в этой квартире детской.

— Это угроза завести еще одну Алину? — прозвучало ему вслед.

Богдан обернулся, демонстративно развел руками и прикрыл перед ее носом дверь с огромными допотопными матовыми стеклами.

И одновременно с этим его движением — нараспашку с громким хлопком отворились двустворчатые резные двери, отделявшие зиму от весны. И пусть в Солнечногорске, да и вообще на всех просторах страны та уже явственно чувствовалась, но календарь есть календарь. Официально заверенное, юридически грамотное и математически точное подтверждение того, что все — отмучились. Дальше только вперед. К первым весенним грозам, прогулкам вдоль пляжа, бесконечно длинным дням с ненадолго закатывающимся за горизонт солнечным диском. К мороженому на набережной и поцелуям звездной ночью в городке у моря.

Конечно, до всего этого еще очень далеко, но топтание на месте наконец подходило к концу. Март наступил. А вместе с ним набухли почки на старом миндале во дворе Гунинского особняка и из земли в палисаднике робко пробивались крокусы. Пусть говорят, что когда сходит снег, наступает самое серое время в году, а мы будем все же настаивать на том, что март — это месяц нежности и робости. Когда еще нет смелости крепко взять за руку, но уже до бесконечности хочется объятий, чтобы вместе отогреться после зимы. И поцелуи пока еще в щеку, а не в губы — лишь бы не спугнуть. Все слишком хрупко. Все слишком хрустально. Все звучит слишком тонко и высоко под пронзительной синевой неба.

И за внешним до сих пор легче спрятать то, что внутри. На внешнее дышать не страшно — оно все равно никуда не денется.