The Мечты. О любви

Ее семье, ее связям, ее влиянию, которое сделало из него целеустремленного и успешного человека. И что самое страшное, после того, как она наказала его всеми возможными способами, подав на развод, отсудив детей, ограничив их общение, сделав его врагом в их глазах, он позволил себе стать счастливым, а не провести остаток жизни в раскаянии.

Нашел себе бабу, которая вполне его стоила, которая будет заглядывать ему в рот и считать его крупной удачей. Приспособленку, способную только выезжать за счет других. Единственной заслугой его бухгалтерши было то, что она сумела родить ему ребенка, а к детям у Моджеевского всегда было особенное отношение. И рядом с ней он снова чувствовал себя суперменом. Сильная женщина ему не по зубам.

Черт с ним. Он испортил ей жизнь, заставив разочароваться, но черт с ним. Пусть будет счастлив.

Куда хуже обошелся с ней родной сын, вычеркнувший ее из своей жизни из-за малолетней соплячки.

И вот это — куда больнее предательства.

Тогда ей так казалось. Нет, ей действительно так казалось. Ей казалось, что это болото затягивает ее близких и ее саму.

Нина отчетливо помнила то проклятое лето, когда ее Рома (все еще ее Рома, пусть они и развелись!) связался с бухгалтершей, а Богдан — чуть не пропал из-за ее младшей сестры. Нет, тогда Нина Петровна еще понятия не имела, из-за кого весь сыр-бор. Знала только, что страдает ее мальчик из-за какой-то девочки. В семнадцать лет только из-за девочек и страдают, из-за чего же еще? Но как всякой матери, ей его мытарства были страшнее, чем собственные.

Богдан загнал себя и физически, и морально. Сначала его вымотал их с Романом развод, за что она испытывала недюжинное чувство вины. Потом — первая любовь. Он довел свое здоровье до того, что угодил в больницу, явно рассчитывая, что разжалобит эту дуру, посмевшую не оценить ее сына по достоинству. Потом прогулял экзамены. Чуть не испортил себе будущее. Целые дни проводил в комнате, глядя в потолок и слушая одну и ту же музыку. Депрессовал на полную катушку и, кажется, даже назло самому себе. Своим детским горем заводил себя все дальше, а Нине — хоть по стенам ходи, видя, как Бодя страдает.

Что она могла сделать? Вот что? Ей казалось, что он с каждым днем отдаляется. Все больше замыкается в себе. Что еще немного — и его уже не вернуть к нормальности. Он напоминал ей ее саму, когда она страдала по Роме. Мальчик на разговор не шел. Вызвать его на откровенность было нереально. Попытаться втереться в доверие и на что-то отвлечь… тоже никак. Он даже с друзьями в тот период не слишком охотно виделся, на кой черт ему мать?

Но и оставить все как есть и дать ему перебеситься Нина не могла. Потому что это был ее ребенок. Ее! И она бы костьми легла, лишь бы у него все наладилось.