Меченый

Пришло время узнать помощнице федерального прокурора Дженне Хатэуэй, как низко я могу пасть.

На следующее утро я не переставая отвечал на телефонные звонки. Телерепортеры выстроились у моего офиса, как самолеты на взлетно-посадочной полосе, ожидая эксклюзивных интервью.

– Шестой канал, заходите, ваша очередь. Двадцать девятый канал следующий, а потом – Третий. Однако я могу отвлечься, когда позвонят из «Нью-Йорк таймс», – не хочу заставлять ждать солидное издание. А в два у меня назначена фотосессия с «Инкуайрер». Мы успеем?

В каждом интервью, говоря о картине и ее местонахождении, поскольку именно об этом спрашивали журналисты, я упоминал своего клиента Чарли, который просто хотел вернуться домой и попрощаться с умирающей матерью, но этому мешали бессердечные деспоты из ФБР.

– Мой клиент хочет вернуть картину не ради собственного блага и даже не ради фонда Рандольфа, а для блага всех людей нашей великой страны и всех последующих поколений. Он хочет вернуть ее для детей, которые обогатят свою жизнь, глядя на этот шедевр. Если бы только ФБР вело себя немного разумнее. Если бы только оно перестало действовать в своих собственных интересах и подумало о детях. Ведь главное в жизни – это дети.

И разумеется, во всех интервью я делал важное заявление.

– Моя фамилия Карл, – представился я журналистке, которая сидела передо мной с раскрытым блокнотом и ручкой наготове.

– Вы уже говорили, – сказала она. – Дважды. Расскажите мне о своем клиенте.

– Прекрасный старик, – сообщил я. – На самом деле очень даже безобидный. Господи, ему за шестьдесят, и росту в нем меньше полутора метров. – Я выдавил смешок. – Вряд ли такого можно назвать угрозой для общества.

– Скрывается. Это настоящий позор: его мать умирает и молит Бога, чтобы последний раз перед смертью увидеть сына. По-моему, правительство действует неразумно.

– Хотите пить? Может быть, воды?

Дело происходило в моем кабинете. Я был при пиджаке и галстуке, ноги стояли на полу, а не лежали на письменном столе. Я вел интервью в нарочито задумчивой, озабоченной манере, выслушивая вопросы так, будто не слышал их раньше, и формулируя ответы, как будто действительно беспокоился за исход. Мой безупречный этикет объяснялся не камерами, так как их не было, а тем, что сидевшая передо мной журналистка была удивительно привлекательной. Волосы – как полированная медь, зеленые глаза, бледная веснушчатая кожа, возраст где-то около тридцати. Звали ее Ронда Харрис. На ней был обтягивающий синий свитер и зеленый шарф. Время от времени, когда она старательно записывала в блокноте, в уголке рта показывался розовый кончик языка.

– Я могу поговорить с Чарли? – спросила она.

– Нет, извините. Это невозможно.