Меченый

В чем наша цель? Каково наше предназначение? Является ли жизнь чем-то большим, нежели непрерывный поток чувственного опыта? Мы стараемся подавить эти вопросы шопингом или сексом, работой или молитвами, пытаемся залатать эту дыру как можно надежнее до последнего момента; когда же свет меркнет перед глазами и заплата расползается, мы в одиночку боремся со своими сомнениями вплоть до последнего мучительного вздоха. Но ведь в этом тоже заключается привлекательность человеческой жизни.

Сейчас передо мной сидела женщина, у которой не было экзистенциальной дыры. С рождения ей внушили, что ее жизнь служит единственной цели. Ее воспитывали и тщательно обучали заполнять брешь, образовавшуюся после пропажи сестры. И она освоилась в навязанных обстоятельствах, хотя и странным образом. Шанталь была не по годам развитой маленькой танцовщицей в красных туфельках, поэтому Моника стала танцовщицей, взяла имя сестры и надела красные туфли. Шанталь любила животных, поэтому Моника завела собаку. Шанталь была убита или украдена, поэтому Моника выбрала бойцовую, неравнодушную к человеческой плоти породу, а также купила пистолет и, несомненно, понавешала множество замков на двери и на своем сердце. Она берегла себя как ипостась сестры.

За много лет о Шанталь не было ни слова, и Моника жила тем, что прислушивалась к голосу с небес. Если вас томит бесцельное существование, представьте, какая трагедия – преследовать всю жизнь одну цель, вдобавок намеченную не вами.

– Моника, поверьте, я не послание от вашей сестры.

– Я это знаю. Это всего лишь печальное недоразумение. Я поступил неправильно, сделав татуировку, а когда рассказал вам о ней, совершил еще большую ошибку. Мне жаль.

– Я могу ее увидеть?

Она уставила на меня большие голубые глаза – честные, преданные глаза ребенка или паломника. Наверное, эти глаза и были виноваты в том, что я обращался с ней так плохо. Они требовали от меня слишком многого. Да, родители хорошо поработали над бедной Моникой. Мне стало стыдно.

– Ну, если вам так нужно… Если вы на этом успокоитесь…

– Да, мне это нужно.

Я встал из-за стола, обошел его, запер дверь на ключ. Затем сел на стол, сбросил пиджак, ослабил галстук.

Когда узел галстука провис до второй пуговицы, я медленно расстегнул рубашку. Моника пристально наблюдала за мной. Наверное, для нее произошла перемена ролей: клиент раздевался на сцене, а она, затаив дыхание, смотрела на него из зала. У меня возникло желание предупредить ее, что лапать запрещено, но я не решился на эту шутку. Она смотрела на меня не похотливыми глазами пьяного мужика, а благоговейными очами верующей в ожидании чуда.

Я раздвинул полы рубашки. Моника привстала с кресла и склонила голову набок.

– Я думала, она больше.

– Мне и такой хватает, – буркнул я.