Хазарский меч

Он, Хастен, считал себя головой тархановского войска и понимал, что придется разделить участь бывших соратников."

"Когда Хастена ввели в избу, он не сразу решился поднять глаза. Его гордость и привычка главенствовать, которой всю прежнюю его жизнь мешал лишь немного Ярдар, и раз в год – приезжий тархан, теперь были придавлены положением пленника и от этого он как будто утратил душу, а потому не мог смотреть людям в глаза – ведь при обмене взглядами души прикасаются друг к другу. Душа Хастена была если не мертва, то оцепенела, и он лишь беглым взглядом окинул сидящих и стоящих русов. Даже грязный пол в затоптанной соломе казался опасным, множество чужих ног в башмаках и поршнях выражали враждебность, воздух давил. Два застывших трупа на снегу снаружи как будто провожали его своими незрячими глазами, ожидая себе товарища, и стена избы им в этом не мешала.

– Послушай, – начал Улав, – как тебя, Хастен?

– Так меня зовут, – подтвердил пленник, и то не сразу, глядя в пол.

Ему все мерещилось, что настоящий Хастен сын Аслака, сильный и уважаемый человек, по-прежнему среди своей дружины, а здесь от него только тень.

– Между нами был разговор, что Властелина Битв было бы неплохо отблагодарить хорошей жертвой. Если ты рус, ты должен сам понимать, о чем я говорю. Или ты так предался хазарскому богу, что совсем позабыл обычаи твоих дедов?

– Отчего же? – По лицу Хастена прошло нечто похожее на ухмылку. – Мой отец рассказывал, как они приносили в жертву Одину греков, когда брали их в плен в Амастриде и других городах.

Это напоминание о прежней силе и славе своего рода подбодрило его, и он взглянул в лицо Улаву; встретив его взгляд, Улав отметил, что пленник смотрит как будто не на него, а куда-то внутрь себя.

– И ты хочешь меня повесить на дубу и пронзить копьем? – с удивительным присутствием духа продолжал Хастен.

Казалось, эта мысль его забавляет своей нелепостью; беспомощность, позор, унижение всегда были участью кого-то другого.

– Жертвы Одину приносят именно так, – подтвердил Улав. – Так я наблюдал это, когда был юн, в Уппсале, это делал мой дед, Бьёрн конунг. Не сомневайся, я сумею отправить тебя именно туда, куда нужно.

– Хорошо, что ты хоть это помнишь, – вставил Годо, обращаясь к Хастену. – А иначе и не поймешь, куда попал, когда обнаружишь себя среди Одиновых рабов.

– Каждый день ты будешь вместе с другими рабами готовить пир в палатах Одина, но сядут за столы совсем другие люди, – добавил Свенельд.

При слове «рабов» Хастен вздрогнул. С детства его учили не бояться смерти, но рабская участь, особенно посмертная, то есть вечная, была хуже смерти.

– Как видишь, – Улав слегка указал на сыновей Альмунда, – мои достойные спутники полагают, что именно так нам и следует тобой распорядиться.