Мажарин

Ни одной бабы здесь не было. И снова она! Опять она…

— Я знаю, — прошептала в ответ, вдохнув его боль, которой обдало, как ледяным ветром. —

Знаю, что ненавидишь.

Пила с языка, вдыхала полной грудью его ненависть. Травилась ею. Облизнула губы, и Сергей приник к ней другим поцелуем, разрывая душу неуместной нежностью. Ненужной. Убивающей. Прижался ко рту сильнее. Сильнее вдавился в ее рот, скользнул в глубину, по языку по горячему.

Себя ненавидел больше. За то, что так и не смог от нее отказаться. Не смог освободиться. До сих пор болел ею, как тогда.

Нет, теперь сильнее болел. Хотел быть с ней, несмотря ни на что. И это «несмотря ни на что» разрушало его изнутри. Убивало. Разрывало.

Оставить ее себе… Уничтожить… Бросить все и уйти…

— Хочешь сделать мне больно?

— Наверное.

— Давай.

Марина тогда стала для него всем, всем для него и осталась. Семь лет назад верил, чувствовал, что она принадлежит только ему.

Что она Его — каждой клеточкой своего тела.

Вся Его — и душой, и мыслями.

Не избавился от этого безнадежного и лживого ощущения даже сейчас. Не сумел вырвать из себя. Поэтому со звериной жадностью целовал ее, хотя не собирался. Знал, что не нужно. Все равно не насытится. Плохо будет потом.

Потом тоска…

— Все помнишь, говоришь? Я хочу тебя.

— Сережа…

— Помнишь?

— Ты мне постоянно это говорил.

— Сильно. Глубоко. Помнишь?

— Сережа, прекрати!

Не могла это слышать. Потому что сама хотела, наверное, больше, чем он. Чтобы разодрал на кусочки удовольствием. Чтобы рассыпаться под ним.

Слиться с ним в одно целое. Только это невозможно. Как раньше, уже невозможно.

Это не их реальность.

— Нет, не так.

— Мажарин, закрой рот, — зажмурилась, сдерживая слезы.

Думала никогда больше не узнает его губ, пусть они сейчас не целовали, а наказывали. Не обнимет за плечи, не почувствует жар тела, который сейчас чувствовала. Не прикоснется к его коже. Не вдохнет его дыхание."

"— В рот тоже хочу. И язык хочу. Всю хочу. Всю тебя хочу затрахать.

Хотел до одури, до сумасшествия.

Вот за это ее ненавидел — что до сих пор ее хотел. И себя ненавидел — что не находил сил этому сопротивляться.

Голую хотел. Всю. Каждый сантиметр тела. Кожу целовать, разгоряченную от ласк. Теплом ее дышать, им снова отравиться. Навсегда.

Пропитаться. Всю ночь из рук не выпускать. Из-под себя не выпускать. Подмять, подавить и восполнить все, что отняли.

Не хватало ее. Не секса. Секс у них был. И желание ошалевшее, и страсть больная, удовольствие физическое, но тепла не было. Чуткой, тонкой близости не было. Когда входишь в нее и всем телом ее чувствуешь, каждым нервом реагируешь. Без слов знаешь, что с ней происходит. Когда языком и губами чувствуешь ее удовольствие.

Обхватил за плечи. Не обнял, а сжал Марину так сильно, будто хотел что-то выжать из нее.