Мажарин

Я больше никогда тебя не оставлю, слышишь?

— Слышу, — тяжело прошептала она, вдруг поняв, что весь его страстный монолог, который она пыталась прервать своими репликами, был произнесен ради одной фразы. Ради последней фразы.

— Ты мне веришь, Мариша?

— Я тебе верю. Верю. Верю… — Она снова крепко прижалась к его горячим губам и поцеловала так, чтобы в ее вере у него не осталось никаких сомнений. — Соскучился?

— До смерти. Не представляешь, чего мне только в голову не пришло, пока ты танцевала. Что я хочу с тобой сделать.

— У меня тоже в голове одни пошлости.

— Я обожаю твои пошлости. Только Стэльмах могла купить свадебное платье для свадебной ролевухи.

— Я не Стэльмах, я Мажарина, — возмущенно блеснула глазами.

— Нет, это могла придумать только Стэльмах. Моя Мажарина хорошая девочка. Это Стэльмах пила, курила и любила шляться по ночам… это она задирала юбки и танцевала на столе… но я безумно ее люблю. Я безумно люблю тебя… –

Гладил руками ее голую спину. Скользил губами по щеке. По шее.

— Я тоже люблю тебя, Мажарин, ты моя жизнь. Я люблю тебя и люблю жизнь."

"Ты заставил меня ее полюбить. Еще семь лет назад, — тихо проговорила она, сделав перед этими словами значительную паузу. Всегда так делала. И тогда слова любви, сказанные, наверное, уже в миллионный раз, снова приобретали ту важную значимость — до разрыва сердца.

До того самого ощущения тесноты в груди, когда не дышится, не говорится, не думается — только чувствуется…

Марина любила его. Своего мужа. За выносливость и силу, за неистребимый юмор, за душевность и духовность. За жажду жизни, которой он навсегда и неизлечимо заразил ее еще семь лет назад. Она семь лет назад влюбилась в жизнь, с Мажариным узнав, что такое настоящее счастье.

Чуть отстранившись, Сергей развернул любимую к себе спиной и прошелся взглядом по низкому вырезу. До сих пор не мог спокойно смотреть на ее спину. Марина что-то говорила… Что шрамы удалит, насколько это возможно, что уже узнавала, что хочет дождаться зимы… Но дело же не в эстетике. Даже если она действительно все удалит, ее шрамы все равно будут всю жизнь у него перед глазами. Но он привыкнет. Забудет. Проглотит. Сотрет все из памяти. Поцелует и оближет каждый рубец на ее нежной коже и снова все забудет. До следующего раза. До следующей голой спины…

Он расстегнул тонкую молнию, и платье упало к ее ногам. Он целовал свою жену, с благоговением снимая с нее остатки белья…

Головокружительный вздох за мгновение до поцелуя. Нежного, отчаянного настоящего, наполненного любовью. Любовью, которая рождена и вскормлена живой болью в сердце. Ее рука на щеке. Его пальцы, скользящие по округлости груди. Щемящая нагота души в обнаженных движениях тела. Жадные горячие губы. Дрожащие плечи. Яростное сердцебиение.