Марш экклезиастов

— Полюбуйтесь, какая на нём доска, насколько прочна она и легка, и какой красивой формы…

Наконец Абу Талиб сел на корточки и рявкнул:

— Стол, конечно, изрядный, да, но где же на нём еда?

Абу Факас отозвался:

— Сейчас! Поторопись, мальчик, принеси кушанье. Но обратите внимание: стол и его ножки — всё сделано из одного куска!

Абу Талиб не уступал:

— Ещё осталось поведать, перед тем как обедать, как и где этот хлеб выпекали, какую посуду брали, где пшеницу для него покупали, где носильщика для неё нанимали; молоть возили в какое место, в какой квашне творили тесто, какую печь разжигали, какого пекаря взяли! Ты ещё не сказал о дровах: откуда их доставляли, в какие поленицы клали, как сушили, как убирали. Остались также невоспетыми пекарь и его восхваление, подмастерье и его изображение, мука и её описание, тесто и его закисание, соль и тонкость её помола! Ещё мы про овощи не узнали, в каком огороде они произрастали, на какой рынок попали, как их мыли и очищали! Мы пока не слыхали, как мясо выбирали, как воду в котёл наливали, какие приправы клали! Поистине, горе это будет нагромождаться и дело до бесконечности продолжаться!

Тут он встал, поднимая монаха, а удивлённый хозяин спросил:

— По нужде! — гордо ответил за двоих поэт.

— Друзья мои! — обрадовался Абу Факас. — Не хотите ли пройти в отхожее место, которое убранством своим посрамит весенний дворец эмира и осенний дворец вазира? В нем гипсом покрыта верхняя часть, извёсткой нижняя часть, крыша плоская, а пол одет мрамором, так что муха на нём подскользнётся, а муравей со стены там сорвётся. Дверь туда — из дерева садж, с отделкой из слоновой кости. Коли зайдут туда гости, обратно они уж нейдут и ждут, когда им туда обед подадут!

Отхожее место действительно соответствовало хозяйскому описанию и, пожалуй, превосходило его.

— Здесь даже плюнуть страшно, — сказал бенедиктинец, задирая рясу.

— Жалко мне, что мы давно не ели и не можем осквернить такого великолепия плодами большой нужды — к примеру, начертать на этой девственной стене нравоучительный бейт о скромности и тщеславии, — сказал Сулейман из Кордовы. — Слушай, садык, что у вас во Франгистане делают с такими людьми, каков наш хозяин?

— Я природный ломбардец, — сказал монах. — И я слуга Божий. Но такому человеку я бы с молитвой и удовольствием нанёс громадный ущерб. А на стене этой начертал бы целомудренно неупомянутым тобой веществом «мене, текел, фарес».

— Воистину монах и дервиш — братья! — воскликнул Отец Учащегося.