Марш экклезиастов

Боже, это не он! — взвизгнул фальцет…

Потом, когда меня грузили в машину — с наскоро и не очень умело наложенным турникетом, с бесчисленными извинениями и заверениями, что виновник понесёт и так далее, я вдруг снова ощутил на себе тот взгляд — презрительный, холодный, внимательный, торжествующий — навсегда сочленившийся в моей памяти с вонью мёртвой кошки. Наверное, носитель странной тени подошёл полюбопытствовать, как тут я — но обломившиеся на мне агенты «Интеллидженс сервис» его почему-то не заметили.

На другой день у меня прошла раневая лихорадка — а через неделю я сменил врача, госпиталь, а заодно и страну, дабы не выделяться на общем фоне (поскольку уже ни леопард, ни монокль, ни даже муравьед на поводке не смогли бы скомпенсировать профессионально-хищный врачебный интерес).

Впрочем, хромота продержалась почти год.

И тот взгляд — он временами возвращался, редко, потом совсем редко, но никогда не позволял о себе забыть… хотя забыть мне очень хотелось.

Сперва они услышали ответный лай.

Потом они увидели огонь.

Наконец перед ними вырос целый дом, окружённый высокой крепкой белой стеной. Над стеной торчали верхушки пальм, уже освещённые первыми лучами светила.

— Кто бы это мог здесь поселиться, в такой глуши укорениться? — озадачился Абу Талиб. — Либо атаман разбойников, либо чернокнижник какой-нибудь из Магриба, но и за то спасибо…

— Какая разница, — вздохнул брат Маркольфо. — Кто бы ни был, лишь бы не дал нам сдохнуть у порога. Господи, — монах неуверенно поглядел вверх. — Да ты никак услышал мои молитвы! Ну ты даёшь!

— Аллах всегда даёт, — наставительно сказал Сулейман из Кордовы и двинулся вдоль стены, ища ворота.

Ворота, конечно, нашлись — высоки они были и окованы толстыми листами хорасанского железа с великолепной узорной чеканкой.

— А иначе в наших краях нельзя — не враги нападут, так друзья, — вздохнул Отец Учащегося и, ухватившись за нарочитое кольцо, принялся колотить им по створке.

— Гости нечасто здесь бывают, — заметил бенедиктинец. — Кольцо-то, прямо скажем, совсем не блестит от людских прикосновений.

Тут в больших воротах вровень с человеческим лицом приоткрылись воротца малые, а оттуда высунулись огромные глаз и нос. Второй глаз, видно, не поместился.

— Кто такие? — спросили глаз и нос.

— Мы — безвредные путники бедные, — бодро и привычно заплакал Сулейман из Кордовы. — Шли в Мекку, как положено всякому доброму человеку. Так совершить хотелось хадж — на заду не сиделось аж! Но напали на нас злодеи, язычники либо иудеи, схватили нас, отобрали припас и сделали с нами в ярости дикой то, чего даже Умама не делала с Атикой!

Нос и глаз тут же исчезли — видимо, носу понадобилось задумчивое почёсывание. Малые воротца захлопнулись.