Марианна. Книги 1-6

У Марианны уже не было времени взобраться в карету, чтобы спрятаться. Она со стоном прижалась к Барбе, уткнув лицо ей в плечо. Она стыдилась внезапно охватившего ее страха. Но его внушал не столько Наполеон, сколько тяготеющий над ней рок, который не переставал воздвигать на ее пути одно препятствие за другим. Может быть, так ей на роду написано, что она никогда не попадет в Данциг…

Тем временем доезжачий подбежал к головной карете, из окошка которой кто-то высунулся. Марианна услышала хорошо знакомый голос, спросивший с нетерпением:

— Почему остановились? В чем дело? Что за карета там?

— Экипаж с двумя женщинами, ваше величество! У них сломалось колесо, и мне не удалось освободить дорогу.

— Две женщины? Что делают две женщины в такое время на этой дороге?

— Я не знаю, сир. Но одна говорит по-французски с местным акцентом, а другая — без акцента. Я думаю, что она француженка.

— Без сомнения, несчастные беглянки, как и мы, впрочем! Пусть посмотрят, что можно для них сделать.

Я подожду.

Говоря это, Наполеон отворил дверцу и спрыгнул на снег. Несмотря на волнение, Марианна не смогла удержаться и бросила взгляд в его сторону, в то время как он, освободившись от медвежьей полсти, шел к ним, с трудом переставляя ноги в громадных меховых сапогах.

Вот он уже рядом, и Марианна ощутила, как с перебоями забилось ее сердце, когда он приветливо спросил:

— Это с вами случилась беда, сударыня?

— Да, сир, — ответила Барба неуверенным тоном. — Мы надеялись попасть в Ковно до рассвета, но нас постигло несчастье… а моя подруга оправляется после тяжелой болезни. Я боюсь за нее из-за этого ужасного холода…

— Я понимаю вас. Ее надо получше укрыть. Могу ли я узнать, кто вы?

Барба уже открыла рот, чтобы ответить бог знает что, но вдруг что-то сломалось в Марианне, что-то, что было, пожалуй, ее боевым духом. Довольно с нее борьбы со всем — с людьми и стихиями. Она устала, она больна… и любая тюрьма была бы предпочтительнее того, что она вынесла. Оттолкнув Барбу, она открыла лицо и упала на колени.

— Это я, сир. Это только я… Делайте со мной, что хотите…

Он издал глухое восклицание, затем крикнул, не оборачиваясь:

— Рустан! Фонарь!..

Мамелюк, которого она не видела и не думала, что он в России, подбежал, словно меховая гора, увенчанная тюрбаном. При неверном свете фонаря Наполеон вглядывался в истощенное болезнью лицо и глаза, полные слез, которые, скатываясь по бледным щекам, замерзали. Его взгляд загорелся огнем, который, впрочем, быстро потух, и вдруг он нагнулся к ней с таким окаменевшим лицом, что она не могла удержаться от стона.

— Сир… Вы никогда не простите меня?

Но он ничего не ответил и взял из рук мамелюка фонарь.

— Отнеси ее! — сказал он ему. — Положи в карету! Ее спутница поедет с Констаном.