Мама по контракту

Элла… не знаю, какой она была, как выглядела, но погибнуть так никто не заслуживает.

Я почти проваливаюсь в сон, когда на тело наваливается непривычная тяжесть. Такое уже было однажды, когда не посчастливилось пережить сонный паралич: пошевелиться не можешь и мерещится такая чертовщина, что от ужаса кровь в жилах стынет. Но я просыпаюсь резко, без мучительных кошмаров. Не сразу понимаю, что темная фигура передо мной принадлежит Демиду.

Только когда Рокотов нависает надо мной, придавливая весом своего тела, и в нос проникает знакомый аромат его одеколона, я от шока едва выдавливаю хриплым голосом:

— Что ты делаешь?

Язык не слушается и тело как будто ватное. А Рокотов словно пользуется моим ступором, тянет одеяло ниже.

— Демид! — зову я в панике.

Его дыхание обжигает губы. Ладони скользят по голым плечам, скатывая тонкие бретели пижамы ниже.

— Я по тебе скучал. Очень, Соня, — он целует губами шею и вовсе смелеет. Руки мужчины скользят вниз и задирают легкую футболку выше. — Ты девственница? — хрипло спрашивает он, целуя мочку уха.

— Демид! — взвизгиваю я.

Отталкиваю его от себя, а сама отползаю на другую сторону кровати, тяжело дыша и испуганно пялясь на мужчину. Что, черт возьми, на него вдруг нашло?! Ладонью нашариваю кнопку настольной лампы на прикроватной тумбе и дрожащими пальцами шарахаю по ней. Свет от нее резко бьет по глазам, заставляя щуриться, но почему-то так я себя чувствую куда безопаснее, чем в темноте наедине с ним.

Во лице Рокотова что-то меняется, когда он скользит взглядом по голым ключицам и шее, к нему разом возвращается привычная жесткость и ехидство.

— Вижу, что уже нет.

— Демид, уходи. П-пожалуйста, — умоляю я заплетающимся языком.

— У тебя что-то было с ним, верно?

Так и тянет ляпнуть идиотское «С кем?», будто я не понимаю, о ком идет речь. Но я только смотрю на него молча. Глаза в глаза. Всего несколько секунд.

Невыносимо долго.

Рокотов сохраняет непроницаемое выражение. Только окатывает напоследок полным презрения взглядом и, развернувшись, направляется к выходу, твердо печатая шаг.

— Демид, — не выдержав, окликаю я.

Мужчина оборачивается на пороге. Ореол от настольной лампы уже не рассеивает там тьму, зато яркий свет из коридора четко очерчивает профиль.

— Прости… — выдыхаю едва слышно.

Рокотов кривится, будто от боли, и как бы невзначай бросает:

— Смотри не пожалей, Сонечка.

Он выходит, а я натягиваю одеяло до подбородка и с глухим мучительным стоном откидываюсь на подушку. Чувство вины душит, не дает дышать, разрывает сердце. И я так и не понимаю, за что? Почему? Мы никто друг другу, ничего не обещали, в любви никогда не клялись. Даже в симпатии.