Мама для Одуванчика

Напридумывала себе за эти сутки невесть что! А ведь для него-то это и правда, работа. И не более.

— Нет! — резко говорит Артур и подается вперед. — Нет, Карина, — повторяет, а я замираю и не дышу. Кажется, стремительно теряю связь с реальностью, когда его грубая ладонь ложится на мою щеку и заставляет повернуться и посмотреть в его глаза. Черные. Чернее ночи. И такие волнующие.

Сердце останавливает свой бег, когда мужчина наклоняется, и мои губы опаляет его горячее дыхание. В нос ударяет запах свежего, чуть горьковатого парфюма, что будоражит все внутри. А мои руки начинают жить своей жизнью и тянутся к тяжело вздымающейся груди мужчины, на которую я укладываю свои ладони, прямо над сумасшедше несущимся сердцем.

— Знала бы ты, сколько времени уже сводишь с ума своей неприступностью… — шепчет Артур и, не дожидаясь ответа, притягивает к себе, накрывая мои губы своими в жадном поцелуе. Сжимает свою руку у меня на талии и заставляет полностью и безоговорочно под своим недюжим натиском провалиться в бездну наслаждения.

И нет… какой тут Питер…

Тут бы до отеля доехать, не убившись!

Глава 61. Влад

Еле дождался, когда шасси коснутся поверхности посадочной полосы. И все, я готов бежать, бежать подальше отсюда, чтобы скорее увидеть ее. Но меня задерживают на работе, завалив ненужными бумагами."

"— Я ухожу в отпуск. Я устал, — сижу в кабинете своего начальства и устало ерошу волосы, сняв фуражку.

— Ты же знаешь, по графику, — отвечает тот.

— Где он, график этот? — отодвигаю от себя бумаги. — С завтрашнего дня я в отпуске на месяц. Потом ставь меня в график. Или я ухожу, — поднимаюсь со стула и, подхватив сумку с фуражкой, иду на выход из кабинета.

— То есть как это, уходишь? Ты что, Романовский? — летят в спину слова.

— А вот так. Отпускные знаете, куда перечислять. Я не на связи. Счастливо, — и закрываю за собой дверь. Нет, не хлопаю ею, а тихо закрываю. Я действительно устал.

Последнюю неделю я себя вообще не чувствую. Меня словно сломали и выкачали всю жизнь. Сил нет ни на работу, ни на жизнь. А в голове постоянно Варя и наш с ней последний разговор, который с каждым днем все больше и больше убивает.

Выхожу из здания аэропорта, когда начинает накрапывать мелкий и противный дождь. Кидаю взгляд на серое небо и даже не знаю, радоваться или печалиться, что спустя столько лет любовь к полетам во мне начинает угасать? А все потому, что в жизни творится черти что.

Только дохожу до своей машины, как слышу, что меня окликает женский голос. Чертыхаюсь, поджимая губы и закипая. Ну, неужели меня нельзя оставить в покое?!

— Чего тебе, Сурикова? — бросаю недовольно. — Я, кажется, ясно выразился, — оборачиваюсь в сторону девушки и жду от нее еще какой-нибудь подлости или гадости.