Малый уголок

Страх покинул его. После обычных шести трубок А-Кай откинулся на спину.

— Еще не все, — мягко сказал доктор. — Сегодня в кои–то веки я дойду до самого конца.

Движения парусника перестали быть неприятными. Мало–помалу доктор уловил их ритм. Швыряло из стороны в сторону лишь его бренное тело, дух его парил в высотах, куда не достигал рев шторма. Доктор шагал по бесконечному пространству, но знал и без Эйнштейна, что оно ограничено его собственной мыслью. Знал он и то, что стоит ему чуть–чуть напрячь воображение, и он постигнет величайшую тайну, но он этого не делал, так как предвкушать это доставляло ему еще большее наслаждение. Эта тайна дразнила его так давно, что было просто бестактно сейчас, когда каждая минута могла оказаться последней, срывать с нее покров. Воспитанный человек не станет подвергать свою любовницу унижению, показывая, что не верит ей. A-Кай уснул, свернувшись калачиком в ногах тюфяка. Доктор Сондерс чуть подвинулся, чтобы его не потревожить. Он думал о Боге, о вечности и — посмеиваясь в душе — о нелепости жизни. В памяти его всплывали обрывки стихов. Ему чудилось, что он умер и капитан Николс, Харон в штормовке, несет его в какое–то неведомое, чудесное место. Наконец он уснул.

Глава четырнадцатая

Разбудила его предрассветная свежесть. Доктор открыл глаза и увидел, что люк над трапом открыт, затем заметил на тюфяках фигуры шкипера и Фреда Блейка. Те спали. Когда они спустились в каюту, они не захлопнули люк, чтобы выветрить едкий запах опиума. Внезапно до сознания доктора дошло, что люггер больше не качает. Доктор встал. Голова у него была тяжелой, он не привык так много курить. Доктор решил выйти на воздух.

A-Кай мирно спал на том же месте, где уснул. Доктор коснулся его плеча. Юноша открыл глаза, и губы его раздвинула медленная улыбка, так красившая юное лицо. Он потянулся и зевнул.

— Приготовь мне чай, — сказал доктор."

"Через минуту A-Кай уже был на ногах. Вслед за ним доктор поднялся по трапу. Солнце еще не взошло, на небе замешкалась одна бледная звезда, но тьма поредела, небо стало призрачно–серым, и чудилось, будто люггер плывет в облаках. Матрос у штурвала, в старой куртке, шарфе, обмотанном вокруг шеи, и мятой, нахлобученной на голову шляпе, приветствовал доктора хмурым кивком. Морс было абсолютно спокойно. Они проходили между двумя островами, стоявшими почти вплотную друг к другу. Казалось, парусник идет по каналу. Дул легкий бриз. Штурвальный подремывал у руля. Между низкими лесистыми островами скользила заря, медленно, словно с нарочитым спокойствием, в котором таилась опаска, и то, что для людей она олицетворяет собой образ юной девы, представлялось не только естественным, но и неизбежным.