Майское лето

Нина вернулась к Никите, отдала ему телефон и села рядом, прислонив голову к стене. По щекам снова потекли слезы. Как? Как маленькая Любовь переживет операцию? Бедняжка! Одна, совсем одна! Она будет думать, что ее бросили!

Нина всхлипнула, и Никита посмотрел на нее.

– Эй, у нее еще восемь жизней, – сказал он, улыбнувшись, – это ведь все знают.

Нина кивнула, но слезы не останавливались.

В приемной появилась высокая темноволосая женщина, рядом с ней семенила такса.

– Слушай, – Никита проследил взглядом за собакой, – я давно спросить хотел. А нормально, что Джин у вас такой огромный? Он такса или…

Нина вытерла ладонью щеку:

– Он помесь, – она прервалась, стараясь поглубже вздохнуть, – помесь овчарки и таксы… Не знаю, как это получилось… Но вот…

– Сердцу не прикажешь, – пожала плечами Нина.

Нина еще раз провела ладонью по щеке, но уже по другой, чтобы вытереть слезы, и посмотрела на Никиту. Он тоже смотрел на нее. Улыбчивые глаза его светились добротой. Нина впервые увидела, какого они цвета. Как хмурое небо. Надо же! Она не заметила этого, даже когда он поцеловал ее, а сейчас, сквозь слезы – пожалуйста!

Он продолжил говорить, чтобы Нина снова не заплакала.

– Та женщина, ну, помнишь… Сестра? Или какая-то родственница?

– Да… но я подумал, что сестра, потому что молодо очень выглядит…

– Она молодая, да. Ей тридцать три.

– Подожди, а во сколько она тебя родила?

– В семнадцать. У них с папой любовь со школы.

Никита кивнул, немного помолчал, потом сказал:

– Вы с ней разные совсем. И цвет волос, и глаза… и вообще…

Нина пожала плечами и шмыгнула носом, совсем забыв, что нужно выглядеть совершенно, когда общаешься с мальчиком.

– Мама всегда говорила, что у меня гены моей прабабушки. Меня, кстати, в честь нее и назвали. У нас в семье только она светленькой и была. У всех темные глаза и волосы, а она такой, знаешь, белый голубок… Так что я в нее…

Когда приехали бабушка и дедушка, Нина сразу же прильнула к бабушке и со спокойной душой переложила на взрослых необходимость решать все вопросы. За сегодняшний день она поняла, как это страшно, когда ты совсем один в своем несчастье, и как здорово, что она может спрятаться в бабушкиных объятиях.

Уже в «Сосновом бору», когда «Москвич» заехал в гараж, Нина сказала тихонько дедушке, прежде чем зайти в дом:

– Он заплатил за операцию из своих, верни ему, пожалуйста.

Ужин прошел в унынии. Нина все думала о бедной Любови, которая сейчас совсем одна в своей крохотной клеточке отходит от операции и не понимает, почему ей так больно… В груди сдавило, и в носу снова стало щипать.

– …кстати, Нина, – сказал дедушка с другого конца стола, – деньги он не взял.

Нина кивнула. Если бы взял, был бы прав и не было бы в этом ничего особенного и плохого.