Приключения майора Звягина. Роман воспитания

Направление беседы ясно: поддакиваю я, как умный дятел, а он отмякает мечтательно и говорит об единственном интересном ему и любимом предмете — о себе. Роли наши сменились, теперь главный он, а я — сознающий его превосходство благодарный слушатель, это ему приятно, и поглядывает он на меня с искренним расположением, почти как на младшего друга.

— А съездим-ка мы с тобой в баньку! Ты каких девочек предпочитаешь?

— Спасибо, Геннадий Петрович, хотелось бы просто с вами поговорить еще. Я завтра с утра на базу «Медтехники», в комендатуру — и на вокзал, убываю. Жалко времени.

Банька за городом, у речки, снаружи неказистая, изнутри — люкс. Камин уже пылает, сауна прогрета. Шофер в машине у ворот остался.

Ночь, коньяк, воспоминания — рассказывает Комоген о своем славном пути.

— Как наивен ты был тогда, Лешенька. Как примитивно представлял себе путь наверх. Сейчас я бы мог прочитать тебе курс технологии карьеры, да закваска в тебе не та.

— Прочитайте, Геннадий Петрович, буду благодарен за урок.

Вызывает он звонком шофера и приказывает привезти из дому синюю папку из верхнего правого ящика письменного стола.

Часа полтора читал я его заветные записи, а он попивал «Наполеон», покуривал «Кент» и комментировал:

— Салага был твой Макиавелли!

Скинул он махровую простынку, потрепал покровительственно меня по загривку, плеснул в бокалы: «За силу сильных!» Пошли в парилку, сели на полок.

— О том, что если бы не все люди, которые тебе помогали, начиная с меня, то остался бы ты мерзавцем куда более мелким…

— Что-о?! — Улыбнулся он опасно так, зловеще.

— Комоген, — говорю, — дрянцо, ты меня помнишь, мое слово верное. Как я скажу — так и будет. А будет с тобой знаешь что?

Он побелел, задышал часто.

— Ну-ну… Повякай, майор, пока я позволяю.

— Раньше или позже снимут тебя отовсюду со страшным треском. Или хватит тебя от волнений кондрашка во время проверки из Москвы. Или разобьешься в автомобильной катастрофе.

— Это вряд ли. А твое будущее могу, могу предсказать, Лешенька. Я тебя уничтожу, — обещает голосом ласковым и сдавленным.

— А самая главная твоя беда, Комоген, — это то, что ты меня встретил. Потому что меня учили не дожидаться милостей от природы. И сделаю я сейчас следующее. Врублю регулятор до отказа, чтоб нагрелось тут градусов до ста пятидесяти, скручу ручки за спину, прикрою тебе рот — и подержу, пока не станет на свете одним подлецом меньше. А потом вызову «скорую». И чин-чинарем: злоупотребил коньячком и перепарился, обычное дело.

И говорю я ему это почти всерьез. Встаю в дверях. И ненавижу его с редкой силой, аж жжет.

Есть мнение, что сильное чувство передается, сильное желание исполняется. Не знаю… А только обернулось все немного неожиданно.