ЛВ 3 (СИ)

— Едва ли это изменило бы что-то, — успокоила совесть ее. Да и тут же ранила в самое сердце: — Ульгерда, я помочь не смогу, он ведьмак.

Закрыла глаза ведьма старая, опосля и лицо сморщенное, ладонями прикрыла — тяжело было ей, трудно невыносимо, а только будь он все так же парубком, я бы попыталась, а с ведьмаком шансов у меня нет. И ни у кого нет.

— Я иглу извлечь пыталась, — тихо призналась ведьма, — да от того лишь хуже стало. Знаешь… — голос ее дрогнул, — с самого рождения, только вот народившись, он вздохнуть не мог. Спасла. Маленьким был, столько раз спасала, что уж и не упомню. И вот в последний раз всю силу ему отдала, а спасти… спасти уже не смогла.

Опустила я взгляд, не смогла смотреть на ту, что сердце свое сама ножом кромсала, да помочь все равно не в силах была.

— Попытаюсь я, — сказала шепотом. — Не как ведьма, как ведунья.

Вскинула голову Ульгерда, на меня посмотрела так, словно пропасть отчаянием полная вдруг глазами обзавелась, да и ответила:

— Обе мы с тобой одно знаем — ведьмак, он явление природе противоестественное, по грани между жизнью и смертью ходит свободно, и чужой он для людей, для зверей, для нечисти и для нежити тоже чужой, зато силен и с любым проклятием справиться может. Я Осолу всю себя отдала, все что было, все, что мне ты подарила беззаветно, но помочь себе лишь он сумеет. Если связь разорвет, тогда… А если нет, если до рассвета глаз не откроет, тогда… в лесу своем не хорони. Сама знаешь, нельзя. Безымянная могила ему пристанищем вечным станет.

Поглядела я на Ульгерду, да и сказала как есть:

— Связь его с Заратаром-магом я уже оборвала.

Приоткрыла ведьма рот от удивления.

— Заратар парализован ядом собственным, сейчас чаща моя за ним присматривает, — продолжила ровно.

Ульгерда каждое слово мое ловила, едва дыша.

И тут раздалось с улицы:

— О, господин ведьмак, вина али воды изволите?

А следом распахнулась дверь в избушку мою, да показался в проеме дверном Осмомысл, на себя едва похожий-то. Волосы стали белыми, глаза как у зверя пожелтели, в полумраке светились, на руках вены черные, когти такие же, а письмена с тела исчезали стремительно — ведьмак в силу вошел, с ядом сам справился.

— Ты! — прорычал ведьмак в поре становления.

Я на Ульгерду глянула, да молча блюдце серебряное к ведьмаку развернула.

— Ося, — растерянно протянула бабушка его.

Осмомысл стоял, головой тряс, аки зверь-животное, но голос бабки признал тут же.

— Что со мной? Ба, скажи как есть!

А она возьми да и умолкни.

И вот я сижу, молчу.

Ведьмак, зеленокожий, стоит и молчит.

Ульгерда где-то там сидит и молчит.

Ну, я подумала, да и сказала:

— Садись, в ногах правды нет.

Прошел ведьмак пошатываясь, на стул не сел — рухнул. Самого от боли трясет, но организм силен — с ядом успешно справлялся.