Забывший имя Луны

Цель второго – запугать, опустить, погасить возможный протест, несогласие, цель первого – никак не обидеть собеседника, выказать ему все возможное уважение, этакая запредельная возвышающая вежливость, иногда в ущерб делу и даже здравому смыслу…"

"– Аполлошенька, это ты что-то обо мне говоришь? – забеспокоился вдруг шедший впереди Мишель. – Я опять что-то не так сказал?

– Нет, нет, – успокоил фотографа Аполлон. – Это я для Кеши освещаю кое-какие вопросы стиля, семантики и семиотики.

– А-а, тогда хорошо. В этом я все равно ничего не понимаю, – облегченно вздохнул Мишель и снова погрузился в свое обычное полуотрешенное состояние.

* * *Словам Аполлона насчет документа Кешка не то, чтобы не поверил, но как-то оставил их на периферии сознания до тех пор, пока не явится что-нибудь еще, имеющее отношение к этому вопросу. А посему имеющийся «документ» был Кешкой аккуратно свернут и отправлен обратно в тайник. Уже затягивая тесемку мешочка (свет не был нужен Кешке, его ночного зрения вполне хватало на то, чтобы ориентироваться в знакомом подвале), мальчик вдруг ощутил, что, кроме него, в подвале есть кто-то еще.

И этот кто-то таится, прячется.

В этот миг случайный наблюдатель (если, конечно, допустить, что он мог видеть в темноте) наверняка поразился бы вдруг открывшейся «нечеловечности» всего кешкиного облика. Широкие кешкины ноздри зажили интенсивной самостоятельной жизнью, широко раздуваясь и бесшумно втягивая пыльный морозный воздух, уши тоже ощутимо зашевелились, движения головы стали мелкими и дискретными, как у ночной птицы, а движения рук и ног, наоборот, плавными и почти незаметными. Казалось, что Кешка плывет или скользит в гулкой, замороженной тишине. Чужой запах Кешка выделил почти сразу. Мгновением позже он узнал его, примерился и прыгнул вперед. Пронзительный, испуганный писк был ответом на этот прыжок.

И сразу же, на мгновение ослепив Кешку, зажегся ручной фонарик, зажатый в тонкой, изящной формы кисти веснушчатого монашка.

– Варсонофий! – удивленно воскликнул Кешка и помедлил, формулируя вопрос.

Однако, испуг монашка был слишком силен, и вопроса он не дождался.

– Я вот, Кешенька, тут… шел… случайно забрел… так получилось… как бы мне выбраться… я уж и не знаю… хорошо, ты тут… – забормотал он, низя взгляд и мелко трясясь от пережитого страха.

– А фонарик зачем? – резонно спросил Кешка, который пропустил все слова монашка мимо ушей и сейчас напряженно думал над действительным смыслом пребывания отца Варсонофия в заброшенном подвале.

– Фонарик? Фонарик – это…это я всегда с собой ношу. Зимой темно, Кешенька, а я из церкви как с ночной службы иду, так темно..