Обрученные луной

 — Коготь сказал на дежурство завтра приходить, так что ты поменьше в одиночку шастай…

— Еще один заботливый, — фыркнул Хольм. — Не забудь отцу поклон передать. Вот теперь, пока вашей знаменитой колбасы не попробую, точно никому не дам себя пришибить. Не дождутся!

Проводил Кота до двери, вернулся в гостиную, посмотрел на стол, где еще лежала оставшаяся снедь… Прополоскал рот водой, чтобы не выдать себя запахом хотя бы поначалу, и, тяжело вздохнув, вышел из комнат. Это нерешенное дело оставлять за спиной не следовало!

Спасибо Тайвору, что так вовремя дал ему передышку и помог успокоиться — сейчас Хольм знал, что выдержит разговор с Лестаной, не сорвавшись в очередной приступ злости. Оставалось надеяться, что и Рысь пожелает его выслушать, а не замкнется в стенах, выстроенных из вежливости и гордости.

Чем дальше день клонился к закату, тем тяжелее у Лестаны было на душе. Казалось, что минуты длятся часами, тягучие, невыносимо одинокие. Кайса еще немного посидела с ней, потом позвала служанку, а сама отлучилась в купальню, и Лестана лишь молча позавидовала подруге.

Ее саму, конечно, мыли каждый день, а после ритуалов и массажа тщательно протирали влажными полотенцами с ароматическим уксусом. Но это все было не то! Постыдная беспомощность не давала получить никакого удовольствия от чувства свежести, да и разве могло это сравниться с настоящей купальней? Горячая душистая вода, болтовня с Кайсой, радость поплескаться и разнежиться… Лестана уговаривала себя, что все это еще будет, но на самом деле мучилась невозможностью сделать такую простую вещь. Выйти из своей комнаты, погулять по саду, принять ванну… Да хотя бы заняться делами, которых у отца, можно не сомневаться, накопилось с избытком! Но это теперь право и обязанность Ивара.

А еще ее мучила странная вина, которой Лестана не сразу смогла дать объяснение. Перед глазами упорно вставал Хольм с его отчаянным взглядом. Как руку не сломал о дверь?! Дикарь… Ведь ему же больно было, зачем он так?

Она никогда прежде не видела, чтобы мужчина выражал чувства настолько открыто, не заботясь, что о нем подумают. Рыси полагали сдержанность обязательным достоинством благородного оборотня, и злость на кого-то полагалось скрывать, если только речь не шла о поединке. Отец даже голос повышал редко, хотя иногда спорил с Советом Арзина часами. А Хольм если кипел яростью, это видели все, и от злости до чужой крови у него было недалеко.

Но эта злость — вот странно! — уже не пугала ее, как раньше. Она помнила, что взбешенный Волк напал на Медведя, чтобы спасти ее. Она видела, как он убил Росомаху, чтобы сохранить жизнь своему брату. И теперь она знала, что Хольм управляет своим зверем, что бы там ни говорила госпожа Сигрун.