Детектив о лучших мужчинах

Он научился подчеркивать общность с любыми собеседниками, начиная с оборота: «Вот нам, инвалидам…» Или: «В нашем возрасте…» Второе не очень нравилось женщинам моложе восьмидесяти. Никто не думал о том, что Яша совсем недавно был молодым, сильным мужчиной. О том, что ни в каком кошмарном сне не видел себя инвалидом. Не очень ухоженный, давно не стриженный, с сединой, которая полезла сразу и внезапно, с сивой щетиной, которую не хватало сил каждый день брить, Яша стал человеком без возраста. Человеком стадии окончательного несчастья и поражения.

Он сумел примириться и прийти к выводу, что жизнь – это богатство и подарок в самой сложной ситуации. Человек, которому доводилось много часов пробираться, справляясь с болью, к собственной ванной, знает все о победах.

И Яков продолжал бы осваивать постепенно и кротко свой новый и странный мир, открывая маленькие радости. Но ему понадобилось зайти к коменданту. И он пропал.

По утрам сначала просыпался ясный мозг, потом тупая боль, которая продолжала терзать его сильное, когда-то тренированное и спортивное тело. Сначала он видел перед собой светлое лицо, похожее на молодую луну, потом свою тяжелую уродливую палку. Стакан с водой на тумбочке, гору упаковок с лекарствами, немытую пепельницу с окурками. Тоскливый запах мужского одиночества.

Яша никогда не решился бы зайти к Мирославе во второй раз, но она позвонила сама.

– Яков Михайлович, вы просили зайти насчет счетчика. Я как раз недалеко от вашего подъезда. Могу зайти посмотреть. Откройте мне.

И пока она шла, поднималась, он бестолково метался: прятал какие-то вещи, смахивал с чего-то пыль, передвигал нелепые перегородки, которые везде ставила его покойная жена. Они прожили вместе почти двадцать лет, и Валя все время тщательно прятала от мужа свою наготу. Свое тело подростка – почти без груди, с худыми бедрами, как у мальчика, и впалым животом. В этом животе не смог даже зародиться ребенок. Валя была почти невесомой. Яков очень ценил и уважал ее образованность, человеческую порядочность. Он считал, что Вале с ее чистотой и искренностью нет равных среди людей. Его мужское желание больше напоминало нежность взрослого человека по отношению к беспомощному ребенку. А невероятная стеснительность жены заставляла его чувствовать себя рядом с ней неуклюжим животным. Все, что он помнит о близости с Валей, – это свои попытки не сделать больно, не быть тяжелым, не ранить откровенным взглядом или грубым прикосновением. И он, как святыню, оставил эти ее ширмы с японским рисунком. За ними она снимала дневную одежду, чтобы упаковать себя в вечернюю, которую затем там же сменяла на ночную.