Отец лучшей подруги

— Хотел спросить, приступили ли вы к отделке внутренних помещений?

— Закончили с первым этажом, ко второму еще не приступали.

— А вода, свет, отопление в доме уже есть, так?

— Да.

— Мебель?

— Частично. Мы еще не приступали к сборке, но детали кухни, гардеробной и гостевой спальни уже замерены, распилены, доставлены и ждут своего часа.

— Успеете собрать их ко вторнику? — великодушно прибавляю ей денек. — Или мне лучше набрать Петра Василича?

Виолетта теряет дар речи. Прораб у меня вообще зверь. Если я скажу ему про вторник, он попросит накинуть денег и закончит все в понедельник.

— Н-нет, Платон Сергеевич, я ему сама передам… Успеем.

— Хорошо. Дом должен быть готов к тому, чтобы в него можно было въехать. Пусть только и на первом этаже. Но основные коммуникации и кое-какая мебель чтобы были в порядке.

Виолетта уточняет еще детали, и через четверть часа я торможу возле дома матери. Горят все окна, и, сидя в машине, вижу, что все собрались на кухне.

Нахожу взглядом Лею. Волосы блестящие и уложены волосок к волоску. Сразу хочется взъерошить их, придать им тот неидеальный вид, какие они бывают сразу после ее пробуждения.

Замечаю на ней очки, и улыбаюсь, выходя из машины. Вхожу тихо. Дверь не заперта. Ждут только меня. Скинув вещи, иду к кухне, но замираю в гостиной.

Кто-то тихо поет.

Слова на незнакомом языке очаровывают, как волшебное заклинание. Незримая мелодия песни поначалу неспешна и величественна, а голос немного хриплый…

Это же голос Леи.

Заставляю себя сдвинуться с места, но не появляюсь на кухне, чтобы не прерывать песню. Ее голос крепнет, обретает уверенность. Мелодия обретает силу, сохраняя, впрочем, нежность и плавность, которые ей придают особенное звучание иврита. Да, она поет на иврите, на кухне моей матери. Зачем? И почему она никогда не делала этого раньше?

Голос дрожит, переливается, мерцает и затухает.

Я тут же преодолеваю последние шаги. И замираю под дверной аркой, во все глаза глядя на то, как Лея облизывает пересохшие губы и смотрит в пол, озадаченная тишиной после ее пения. И я вижу удивленные, вдохновленные лица остальных, которые тоже были не готовы услышать такое исполнение.

Я думал, что мне хватит недели, чтобы выведать все ее тайны? Проклятье, я знаю ее больше пятнадцати лет, и она не перестает меня удивлять.

Лея видит меня.

Ее глаза расширяются, губы расплываются в улыбке. Вижу, как она дергается всем телом, а потом хватается за стол побелевшими пальцами. Хотела броситься мне навстречу, я знаю.

— Платон, ты приехал!

Мама улыбается, как и Егор на ее руках. Правнуку мама обрадовалась больше всех, не думала, что ей повезет понянчить детей так рано.

— Папа, наконец-то!

— Садись за стол, Платон, — суетится мама, передавая правнука Юле.

Одна Лея сидит, не шелохнувшись.