Лучше подавать холодным

Казалось, он наконец-то подрос после того, как она видела его в последний раз, когда он выбежал из отцовского кабинета в Фонтезармо, крича, что не хочет участвовать в ее убийстве. Утратил пушок на верхней губе, приобрел огромный синяк, расцветший вокруг одного глаза. Застенчивый вид стал испуганным. Он уставился на Трясучку, потом на Балагура, вошедших в комнату вслед за Монцей. Совсем не те люди, что могли бы принести пленнику надежду. Потом, наконец, неохотно встретился глазами с Монцей. Взгляд стал затравленным, как у человека, который знает, что должно произойти.

– Значит, это правда, – сказал он тихо. – Вы живы.

– В отличие от вашего брата. Я проткнула ему горло кинжалом и выбросила его из окна.

Фоскар сглотнул, дернув острым кадыком.

– Мофиса я отравила. Ганмарк пробит насквозь тонной бронзы. Верный утоплен мельничным колесом и распят на нем. Так там и висит, насколько я знаю. Гоббе повезло. Я всего лишь раздробила ему молотом руки, колени и голову. – Перечисление вызвало у нее, скорее, острую тошноту, чем острое удовлетворение, но Монца ее пересилила. – Из семерых человек, которые присутствовали при убийстве Бенны, в живых остался только ваш отец. – Она вытянула из ножен Кальвец, и лезвие при этом взвизгнуло, как испуганный ребенок. – Ваш отец… и вы.

В маленькой комнате было душно. Балагур стоял неподвижно, и его лицо по выразительности было сравнимо только с лицом мертвеца. Трясучка, криво усмехаясь, прислонился к стене, скрестил руки на груди.

– Понимаю. – Фоскар подошел ближе. Мелкими, заплетающимися шажками, но все же подошел. Остановился перед ней и опустился на колени. Неуклюже, поскольку руки были связаны за спиной. Не отрывая от нее глаз. – Простите меня.

– Простить, мать твою?!

– Я не знал, что они затевают! Я любил Бенну! – Губы у него задрожали, по щеке скатилась слеза. То ли от страха, то ли от чувства вины, то ли от всего сразу. – Ваш брат был мне… как брат. Я не желал такого, никогда… ни ему, ни вам. Простите… за то, что я в этом участвовал. – Не участвовал. Монца это знала. – Я… я хочу жить!

– Прошу вас… – По щекам его, оставляя блестящие дорожки, снова покатились слезы. – Я хочу жить.

У нее свело желудок, к горлу подступила горечь, рот наполнился слюной. Сделать это. Пройден такой долгий путь, столько ей самой пришлось вынести и столько вынесли из-за нее другие… Все ради того, чтобы сделать это. Брат не колебался бы ни секунды. Она почти услышала его голос. «Делай то, что должна. Совесть – отговорка. Милосердие и трусость – одно и то же».

Время настало. Он должен умереть.

Она должна это сделать.

Но окаменевшая рука весила, казалось, тысячу тонн. Монца уставилась в пепельно-бледное лицо Фоскара.