Укрощение Рики (ЛП)

— Ты можешь прекратить, а?

Тот в полном замешательстве помотал головой.

— Что? Я ничего такого не делаю.

— Хватит издавать этот звук… своими зубами!

— Я сижу, ем себе, никого не трогаю!

— Ну да. Только… ты вечно издаешь этот звук, он будит во мне зверя.

— Что еще, на фиг, за звук?

— Это… этот звук… ну, вот такой. — Фрейн скрипнул зубами.

— Это называется «жевать», тупица!

— Если бы! Когда это делаешь ты, кажется, что за столом пристроился скелет.

— И как всю эту хрень понимать?

— Вам двоим не пора заткнуться? — вмешался Оди.

— Нет, мне вот интересно, какие такие звуки издает скелет? — не сдавался Аскель.

— Ты сам знаешь.

— Я сказал: заткнитесь, иначе получите у меня оба! — рявкнул Оди. — От вашей вечной грызни тошнит уже!

— И ничего мы не грыземся, — запротестовал Аскель. — Мы просто дразнимся по-братски.

— Значит, — спросил Оди у Катце, не обращая ни малейшего внимания на Аскеля, — именно за это Ясон выпорол тебя кнутом?

Катце покачал головой.

— Не-а… за минет, который я сделал Рики незадолго до того.

Оди тоже покачал головой и ухмыльнулся.

— Да у тебя, оказывается, есть яйца, парень!

— Вот уж чего нет, того нет.

Все засмеялись.

— Должен тебе сказать, порка кнутом выглядела жутковато.

Дэрил насторожился и бросил на Катце вопросительный взгляд, ожидая, подтвердит ли он слова телохранителя.

Понимая, что возлюбленный ловит каждое его слово, Катце равнодушно пожал плечами.

— Да ничего особенного.

— Я слышал, боль от кнута самая сильная, — вставил Фрейн.

Джутиан выронил вилку и пустым взглядом уставился в тарелку.

— Я знаю боль и посильнее, — заверил его Катце, не сводя глаз с бывшего пета Ксиана.

— Правда? И какая же? — заинтересовался Оди.

— Когда болит разбитое сердце.

— Да уж, — согласился телохранитель. — Это похуже кнута.

Все утвердительно закивали.

— И кто же… разбил твое сердце, Катце? — спросил Аскель.

Было неловко отвечать на этот вопрос в присутствии Дэрила, и Катце молча показал любопытному телохранителю средний палец.

Продолжение разговора Джутиан толком и не слышал. Едва речь зашла о кнутах, он словно вернулся в тот день, когда бывший хозяин подверг его жестокой публичной порке. Воспоминания всё еще причиняли сильную боль, особенно слова, которые Ксиан тогда шептал ему в ухо. Блонди называл Джутиана плохим петом, сетовал, как он в нем разочарован, объяснял, что пету надлежит быть послушным, и обвинял его в неисполнении своих обязанностей. Было до слез обидно, что хозяин заставил его пройти через такое чудовищное испытание. Сама по себе порка была чем-то невообразимым, юноша даже не представлял, что возможна такая адская боль.