Коварная ложь

Свет мигнул, как вспышка на камере.

Мгновение спустя свет вновь представил мне ее черты.

Она открыла глаза, быстро заморгав, ей понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к яркому свету, прежде чем она сфокусировала на мне свои разноцветные глаза. Осознание отражалось на ее лице, пока ее пальцы не разжали мои плечи.

Дежавю сильно ударило меня в грудь.

У Эмери было то же выражение пойманного светом фар оленя, какое я видел годы назад, когда включил свет и она поняла, что я не Рид. Я наблюдал, не шевелясь. Она отшатнулась назад, ее челюсть едва не упала на пол.

Она едва не споткнулась, запутавшись в разбросанных по полу пакетах.

Я мог ручаться, это были верные слова, потому что она прищурила свои наполненные ненавистью разноцветные глаза, серый был злее голубого. Когда позади нее на случайном этаже открылись двери лифта, она схватила клатч, который я стащил у нее, и вышла, спотыкаясь.

Мои пальцы нажали кнопку пентхауса прежде, чем я понял, что так и не спросил ее, на хрена она пошла работать в ресторан, если ей не нужны были деньги.

Я рос единственным ребенком в семье.

Представление о том, что нужно делиться, казалось простым потому, что я с ним не сталкивался. Меня никогда не просили поделиться чем-то. Разве что чипсами из почти пустой упаковки. Папа делал это, когда мама не видела. Или изредка меня просили делиться моей постелью. Мама делала это, когда папа работал допоздна, а потом храпел, как трактор. Незначительные жертвы, учитывая то, что мои родители усердно трудились, чтобы я был счастлив, а все остальное в жизни, казалось, принадлежало мне.

Пока не появился Рид.

Незапланированный ребенок, которого они не могли себе позволить.

Когда мне было одиннадцать, Риду исполнился год. И он занял мою спальню. Он столько плакал, что нарушил сон, а следовательно, и рабочее расписание отца. Мама переселила Рида из их спальни в мою, из-за чего диван в гостиной стал моим пристанищем. Древняя, подержанная вещь, стоявшая раньше в зоне ожидания китайского ресторана в конце квартала.

Когда мне было тринадцать, у Рида случился тяжелый случай крупа, и три дня он провел в больнице под наблюдением. Следующие пять лет на оплату этого счета шел каждый лишний доллар. В то Рождество папа научил меня играть в футбол полусдувшимся мячом, который он нашел где-то в доме, пока все остальные дети сидели дома, играя в свои новые видеоигры.

Когда мне было пятнадцать, какой-то засранец нарисовал на лбу у Рида член несмываемым маркером и стащил его сумку с ланчем. Впервые он прибежал ко мне за помощью, и я признал, что этот родительский подарок был не так уж плох, потому что я получил кого-то, кто смотрел на меня так, будто я был всемогущим волшебником, а не проблемой.