Коварная ложь

0», которую пыталась сделать из нее мать.

Это делало ее дикой. Безрассудной. Глупой. Такой глупой.

Слово вырвалось, словно ругательство. Она придвинулась ко мне. Не повесилась на меня, она придвинулась к моему телефону. Она наступила пяткой на экран и прокрутила его, пока тот не треснул, рассыпавшись калейдоскопом красных, зеленых и синих огней, едва осветив конверсы под ее платьем в пол.

– Симпатичные, – еще одно слово, которое из ее рта вырвалось подобно ругательству, – сверхпривилегированные. Вы считаете себя лучше остальных, считаете, что можете делать все, что хотите, и это сойдет вам с рук. Вы мне отвратительны.

От меня не ускользнул тот факт, что под это описание подпадал ее отец. Хотя я не сказал ей этого, поскольку этим раскрыл бы себя. Я изобразил слащавую улыбку, которую она все равно не увидела, и рассмеялся. Громко. Прямо ей в лицо, чтобы запах ментола щекотал ее кожу.

Она еще могла наслаждаться своим миленьким идеальным миром: письмами от Гидеона и круглой суммой в трастовом фонде на ее имя. Скоро все, что ей принадлежит, станет моим.

Ее будущее в моих руках.

У меня вставал при одной мысли о возмездии.

Под ее ногами отключился мой телефон.

Еще одна жертва Уинтропов.

Пальцы зудели схватить телефон и попробовать реанимировать его, но я ничего не мог сделать, пока мы застряли тут.

– У тебя есть фамилия, Эмери? – Я произнес ее имя, наслаждаясь тем, как она оцепенела.

Ее бравада испарилась. Она попятилась от меня.

– Обеспокоенный гость, желающий пожаловаться на дурно воспитанного работника, – солгал я.

– Не стоит беспокоиться. Я работаю в столовой, завтра нас тут уже не будет.

Головоломка сложилась. Бейдж. Тонкая пластинка. «Прескотт отель» нанимал моделей обслуживать гостей на мероприятиях. Обычно тех, кто не сумел сделать себе имя и нуждался в деньгах.

Эмери так же нуждалась в деньгах, как я – в члене побольше. И то и другое было бы лишним.

Молчание длилось до тех пор, пока она не шевельнулась, вновь переступив по полу.

– Клаустрофобия? – Я мог бы скрыть веселье в голосе. Я не стал.

– Не совсем. Просто чувствую себя плохо в замкнутом пространстве.

– Это и есть клаустрофобия.

Ничего подобного у нее не было, когда мы общались. Я получал удовольствие от ее приобретенных страхов, осязаемых доказательств того, что справедливость все же существует. И это не судебная система. Вина и доказательства живут отдельно, редко пересекаясь.

Таким образом, ее багаж меня радовал.

Закуска к главному блюду.

– Я знаю, что такое клаустрофобия, – огрызнулась она, – у меня ее нет. – Она села в своем углу, вытянув ноги. Они задели мои конверсы, и она прижала их обратно к груди, как будто ужаленная.

Я позволил воцариться молчанию. Сев, я сжал в ладони свой разбитый телефон и ощупывал его по краям.