Коварная ложь

Терпение у него было, как у собаки, желающей помочиться. Его большой и указательный пальцы дергались, как будто он бросал окурок на землю. Свободной рукой он тронул за ухом, но ничего там не нашел, похлопал по заднему и передним карманам брюк.

Сделал несколько шагов, вынул свой телефон и начал кричать на бедолагу на другом конце провода. Я, естественно, ничего не мог расслышать со своего места, а чтение по губам было мифом, придуманным для телешоу, так что я безучастно наблюдал, как Брендон окончил разговор и прекратил метаться.

Он пялился на что-то.

Я проследил за его взглядом вплоть до Эмери. Она была одета в то же черное расстегнутое худи и пару огромных треников. Нечто, напоминающее шнурок, пожеванный Роско, поддерживало штаны на ее талии, но она все равно поправляла их через каждые десять шагов.

Она была так прекрасна, что вызывала у меня отвращение. Тип красоты, которую ничто не могло скрыть. Ни саркастические футболки, бессмысленные для всех, кроме нее, ни дерьмо из магазина «Все по доллару», которое она называла косметикой в те дни, когда не заботилась о макияже. Ни огромные треники, которые ей приходилось подтягивать каждые десять секунд.

Просто. Мать его. Красава.

Делайла часами сидела в салоне, совершенствуя свой балаяж, чтобы он выглядел естественно. У Вирджинии все еще оставались шрамы от бразильской подтяжки ягодиц, которой, как она клялась, никогда не было, даже после того, как она вернулась с новой задницей, фигурой в форме скрипки и заявлением, будто она месяц болела мононуклеозом. Шантилья покрывала себя косметикой, короткими платьями и требовавшим внимания отчаянием.

Тогда как Эмери было плевать.

Ей просто было плевать.

Это казалось бессмысленным, ведь она специализировалась на дизайне одежды. Она выросла в мире, который твердил ей, что внешность имеет значение, и специализировалась в том, что подкрепляло эту идею, но у нее не было никакого желания поддаваться ожиданиям общественности.

Капюшон худи был накинут на ее голову, но я знал, что это Эмери, потому что на футболке было написано «Неведомый», на этот раз шрифтом без засечек во всю ширину груди. Груди, на которую я смотрел пару дней назад.

Таких задорных грудей, умоляющих меня шлепнуть их и посмотреть, как они запрыгают.

«Ей двадцать два. Не поддавайся, придурок».

Вытащив из внутреннего кармана телефон, я набрал «неведомый».

Незнакомый, неизвестный, таинственный и непонятный.

Она была такой же неведомой, как я – радужным единорогом (для протокола: я прекрасно понимал, что обманываю себя. Я знал, что хочу Эмери, но, учитывая, что она была Уинтроп и ей было двадцать два года, мой член вполне мог обойтись и без нее).

Когда я снова поднял взгляд, Эмери вынула из своей сумки пальто.