Ловелас для брюнетки

 – Скажешь, не тянет на ответственность?

– А с каких это пор Валевский за ум взялся? – игнорирую я последний вопрос Захара. – Раньше его только клубы интересовали вместе с легкодоступными девицами, – я намеренно делаю паузу, наблюдая, как Гончаров с удивлением смотрит на мое лицо.

Интересно, какие эмоции он хочет там увидеть? Что я сейчас все брошу и поверю, что Рома изменился? Ха, ищите другую дурочку! Вон, сегодня в моем кабинете он проявил и свою воспитанность, и свою доброту, а так же сочувствие и понимание. Прямо не знаю, как теперь унести все это добро.

– А ты не в курсе? – влезает в наш диалог Настена, и я перевожу взгляд на такую же удивленную девушку, как и ее супруг.

– Не в курсе чего? – произношу слова чуть ли не по слогам, снова по очереди сканируя чету Гончаровых. – Я за личной жизнью Валевского как-то не слежу, и наглую рожу его видела сегодня впервые со дня вашей свадьбы, так что…

– Ваш поцелуй с Ромахой, как и совместное танго, покорили мое бедное сердце, – Захар закатывает глаза и прикладывает руку к груди для большего эффекта. – Это был шедевр!

– Мог бы и не вспоминать, – я лишь фыркаю в ответ, чем вызываю очередные смешки своей подруги.

Эффект был, да еще какой! Сначала я обомлела, когда узнала, что Валевский составит мне компанию в роли свидетеля на свадьбе наших с ним лучших друзей, затем потеряла дар речи, когда «его величество» прилюдно сделал комплимент моей неземной красоте, а потом…

Каюсь, но только исключительно своей совести – прибалдела от его жаркого поцелуя, а потом и от совместного танго, который мы исполнили «на пять баллов».

Но только потом, когда Рома поехал меня провожать домой, я снова в нем дико разочаровалась – ну вот как можно быть сначала таким очаровашкой, а после – надменным хамом и самоуверенным болваном?

– У отца Ромы случился инфаркт полтора года назад, – Захар, хоть и с опозданием, отвечает на мой вопрос, уходя от животрепещущей темы их с Настеной свадьбы. – Врачи запретили Борису Ивановичу нервничать, перегружать сердце и работать по двадцать часов. Пришлось Ромке стать наследником в прямом смысле этого слова, – с довольным видом заканчивает Гончаров, видимо, желая произвести эффект и хоть как-то повысить достоинства Валевского в моих глазах.

Вот почему, спрашивается, изначально нельзя нормально высказать свою просьбу (а не приказ), попросить помощи (а не выставлять ультиматумы) или просто спокойно поговорить? Неужели он считает меня такой уж черствой, безразличной к чужим проблемам, или холодной, как лед, к просьбам людей?

Может, я и не права в своем отказе, но уж очень сильно он меня вывел своим высокомерием и надменностью. Мог ведь нормально построить разговор – без приказов и ультиматумов.