Люфтваффельники

Фантастика! Но слабость в организме, неумолимо тянула в объятья Морфея. Витькины слова долетали до меня через раз, я сопротивлялся, не желая просыпаться.

— Короче, в активе две бутылочки «беленькой», а в столовой я лучку прихватил, хлебушка. Лёлик вчера посылку получил, сальца нам оставил, остальной харч в караул взял. Сашок, да тебя сейчас «в раз» вылечу.

— Копыто, будь человеком исчезни. Веришь, ничего ни хочу?! Даже пить не хочу. А самое большее чего я не хочу — это твою гнусно-счастливую рожу видеть. Дай покоя, пока тебя в травматологию не забрали с переломом черепа, по-доброму прошу. Вежливо, мать твою!

Но с Витей спорить — занятие бесперспективное. Как уже потом я услышал в одной женской компании, куда меня занесла нелёгкая: «Есть такие мужчины, которым проще отдаться, чем объяснить, что они тебе не нравятся».

Вот Витя Копыто и был наверно той моделью мужчины, после общения с которой, и появилась эта женская народная мудрость.

Долго ли, коротко, проходило моё лечение, не помню, но тогда мы уже спорили: «стоит ли открывать вторую беленькую». Я был категорически «против», а Витя убедительно настаивал, аргументируя, что «это» необходимо только лишь для закрепления позитивного эффекта моего лечения, и не более того.

Вообще, по словам этого обормота получалось, что Витя рисковал своей конопатой шкурой в самоволке и в организации ночной пьянки, только исключительно ради моего же блага. Душа-человек, оказывается! А я к нему так несправедлив! Эх!

Витя приготовился пустить скупую слезу показной обиды, а я — слезу, умиления и сопливого восторга, но не успели.

Пока мы препирались и бодались как два барана, и я уже начал постепенно отступать и сдаваться, понимая, что процесс моего лечения уже перешёл за грань «управляемого», мигнул свет в спальном помещении. Это был сигнал дневального, о прибытии дежурного офицера в нашу роту.

— Санёк, ложись, я сам всё быстренько уберу, будь спок! — промычал заботливый Витя.

Остатки хлеба, сала, лука и непочатая бутылка «беленькой» скрылись в недрах прикроватной тумбочки. Я принял «горизонталь», Витя заботливо прикрыл меня вторым матрасом, выданным для согрева. Сам схватил пустую бутылку и громыхая сапогами в ночной тишине (по шесть подковок на каждом! ПИЖОН!!!), хаотично заметался по пустому спальному помещению.

Бежать в туалет, к мусорному баку было поздно, так как монотонное бубнение дневального, докладывающего об отсутствии происшествий дежурному офицеру, постепенно и неумолимо приближалось. Виктор метнулся к окну.

В звенящей ночной тиши, внезапно раздался душераздирающий треск разрываемой бумаги (зима, знаете ли, окна заклеивались полосками бумаги, вымоченными в мыльном растворе) — это Витя рывком открыл одну створку форточки.