Бесконечность любви, бесконечность печали.

Квартиру на Чкалова она продать не может: бывший муж свою долю на Оксану переписал. Ты свою тоже продать не мо­жешь... У меня только машина. Нам с тобой, конечно, одной маши­ны на двоих хватит, но... - не выдержав взгляда дочери, он снова опустил голову. - Словом, не собрать нам столько. Если только дом продать. Но быстро мы его вряд ли продадим.

Отец снова замолчал. А Катя никак не могла взять в толк, к чему этот разговор. Все и так ясно. Или не все?

- Продолжай, - не утерпела она. - Ты ведь хочешь еще что-то сказать?

- Хочу... Только не знаю как, - Александр Ильич заерзал на краю кровати. - Может, нам у Ладышева денег попросить? - произнес он, словно извиняясь. - Мы ведь все в курсе, чей это ребенок. Толь­ко молчим, даже между собой его имя не упоминаем. А он отец. Скажи, он знает, что ты беременна?.. Неужели совсем отказался?.. Только не заводись, - предупреждающе поднял он руку, пытаясь успокоить занервничавшую дочь. - Понял-понял: тема запрет­ная. Но и ты пойми: если мы не соберем денег, то лучше... Лучше не рожать и пойти на аборт. Сегодня ведь последний день? Зачем донашивать, если вариантов нет, и дите сразу умрет? Только наму­чается. Ты подумай, дочка...

Щеки Кати зарделись, словно ей предложили что-то постыдное. Она молча отвернулась к стене: «Все сдались обстоятельствам.

Даже отец. А ведь он - моя единственная надежда и опора».

- ...Ладно, Катя, я пойду, подкину Арину до работы, а то промок­нет, пока доберется, - отец почувствовал ее упрек. - Проспали мы чуток, - виновато добавил он. - Завтрак на столе: хочешь - сейчас поешь, пока теплое, хочешь - поспи, после разогреешь...

Дверь закрылась. Вскоре за окном заработал двигатель маши­ны, еще спустя пару минут все затихло. Катя сняла очки, аккурат­но сложила, закрыла глаза, но почти сразу поняла: отключиться от разговора не получится. Аборт... Как отец мог осмелиться и озву­чить то, что убьет не только его нерожденную внучку, но и един­ственную дочь? Предатель!.. Все вокруг предатели...

Из-под опущенных ресниц побежали слезы бессилия и обиды. Правда, длилось это недолго: то ли совсем разучилась плакать, то ли сил не хватало даже на такие эмоции. Сознание постепенно проваливалось в спасительное забытье, отключало мыслитель­ные процессы, перекрывало к ним доступ изнутри и снаружи. Буд­то кто-то медленно вводил в организм критическую дозу обезбо­ливающего или токсин, парализующий душу.

Катя словно погрузилась в состояние анабиоза. Вдруг со двора послышался звук работающего двигателя, хлопнула дверца."

"«Отец вернулся... - отстраненно зафиксировало сознание. - Долго его не было, одиннадцать почти, - перевела она отсутству­ющий взгляд на часы над кроватью. - А может, и правда позвонить Вадиму? Сказать, что ребенок от него?» - вспомнился совет отца.