Любовные утехи русских цариц

«Вырвать» Зубова из объятий царицы Потемкину уже не удастся, ограничить его власть — тоже. Ибо на небосклоне царицы появилась звезда всемогущая! По поводу его имени придворные шутили: «Императрица не хочет более иметь адъютантов, она бросилась в объятия философии». Но на этом кончается сходство Зубова с греческим философом Платоном. Хотя на первых порах чело его изрядно морщилось, когда он в карауле стоял в царском дворце. И омрачено оно было одной думой: как бы в альков царицы забраться, покуда место после Мамонова пустует.

Все очи царедворцу Салтыкову измозолил, пока тот его заметил. И тогда государыня, чтобы ближе познакомиться с кандидатом, берет его со своей свитой в Царское Село и даже сажает обедать с собой. Вот тут-то Платон постарался вовсю обнаружить свое обаяние, не очароваться молоденьким подпоручиком не было никакой возможности для истосковавшегося по любви сердца императрицы."

"И наш сатирик Зощенко, «страдая» от мук неопытного якобы мальчика в постели напористой государыни, малость ошибся: во многом здесь фаворит взял инициативу в свои руки. Государыне необходимо, чтобы ее любили ради нее самой? Ничего проще. Платон Зубов действует по принципу: «Люби меня, как я тебя», то есть, притворяясь влюбленным, чуть ли не заставляет царицу полюбить себя. Любовные утехи, образно говоря, не прекращаются ни на минуту. Екатерина переживает свой ренессанс утонченного физического чувства, для которого ее натура была открыта всегда, но который сдерживали всегда молодость и неопытность фаворитов. Здесь возродилось чудесное сочетание: молодость и опытность развратника. Как говорится, маленький, да удаленький. Врожденная распущенность, даже разнузданность Казановы при влюбчивости Дон Жуана. Цинизм здесь прикрыт балдахином чувства. Екатерина в восторге, ее и психическое, и физическое состояние улучшается, она пишет восторженные письма Потемкину: «Я возвратилась к жизни, как муха после зимней спячки. Я снова весела и здорова». Зубова называет «ребенком», и роль «сексуальной бабушки» ей очень нравится. Храповицкий не успевает записывать в свой дневник, стремясь отразить и замечательное расположение духа императрицы, и благодеяния, сыплющиеся как из рога изобилия на голову ее фаворита.

Конечно, приличия и вида ради нельзя фаворита сразу производить в большой чин, и Храповицкий делает запись в своем дневнике: «2 июля 1789 года изволила мне отдать записку для заготовления указов, чтоб перевести Платона Александровича Зубова в полковники и флигель-адъютанты». Но уже 12 марта 1792 года «Зубов пожалован в генерал-поручики и генерал-адъютанты»[225].

Ватто. Любовь во французском театре.Ордена и медали украшают грудь Зубова, известно, конечно, за какие заслуги.