Серийный любовник

Пара купидончиков на этажерке, шикарная шкатулка под драгоценности и одиноко стоящий цветок в горшке – вот и вся романтика. Интимных вещиц и того меньше. Записная книжка с золотым тиснением, в которую Янина заносила полюбившиеся стихи, да горстка открыток, подаренных сослуживцами на день рождения.

– И где теперь прикажете искать ее друзей и родственников? – с досадой произнес Крячко, поняв, что жилье Янины пользы в решении этой задачи не принесет. – Хоть где работала ваша жиличка, кто-нибудь знает?

Швейцар отрицательно покачал головой. Уборщица пожала плечами. Стас досадливо махнул рукой и полез в гардеробную, изучать содержимое карманов многочисленных сумочек и кофточек. Гуров же прошел в ванную. Порядок там был идеальный. Каждый тюбик на своем месте. Каждый флакончик в своей нише. Но его интересовали не флаконы, а корзина с бельем, приготовленным для стирки. Правда, надеяться на то, что человек, настолько педантичный, как Янина, бросит в стирку брюки, не проверив карманы, было как-то странно, но что еще оставалось?

Лев вытряхнул содержимое корзины прямо на кафельный пол ванной комнаты. Брюки, пара блузок, тонюсенькие носочки. И заношенная куртка. Он поднял ее и почувствовал, что левая сторона несколько тяжелее. Полез во внутренний карман и обнаружил там увесистый блокнот. А открыв его, понял, что нашел то, что искал. Оставив белье на полу, Лев вернулся в гостиную, присел на диван и начал листать страницы. На них убористым ровным почерком были занесены даты, обозначено время, а под цифрами комментарии. Короткие, емкие, точно хокку, стихотворный жанр, популярный среди японцев с шестнадцатого века.

Записи выглядели примерно так:"

"«Сегодня ходили в музей. Странное место для второго свидания. Ненавижу авангардистов, но на этот раз все выглядело довольно мило. Нет, «мило» неправильное слово. Волшебно».

Затем новая дата и новая запись:

«Прочитала книгу, которую Он принес. Безудержно. Как бы я хотела ощутить нечто подобное. Кажется, что и не жила вовсе. Кажется, что прожила много веков. Хочу еще».

Третья запись настораживала:

«Все тлен, все суета. Только он моя реальность. Только он – истинная жизнь. Как прожить новый день без него? Невыносимо. Жгучая боль, слезы душат».

Дальше эйфория, сменившая черную депрессию, но почему-то вызывающая все то же тревожное чувство:

«Соцветие ощущений. Переполняют через край, точно я сосуд. Руки дрожат, а ведь он просто смотрит. Что будет? Как будет? Все впереди, раз Он рядом. Безумие. Безумие…»

Таких строф Гуров насчитал три десятка. Судя по датам, встречи случались нерегулярно или потребность выразить чувства на бумаге появлялись не каждый раз.