Идеальный любовник

Эмбер села справа от него, Тара и Нэн — слева, а Эмерелд заняла место напротив, так чтобы Шон мог не спускать с нее глаз.

Раз уж в комнате собрались четыре ирландские женщины, три из которых рады оказаться в центре внимания, разговор завязался оживленный, то и дело звучал смех. Даже Нэн время от времени вносила свою лепту, хотя и вспыхивала до корней волос всякий раз, когда теплый взгляд Эмбер останавливался на ней.

Шон развлекал гостей, не навязывая своего мнения, даря каждой леди особое внимание, никого не забывая. Эмерелд вдруг обнаружила, что не может отвести от него глаз. Белоснежный воротник оттенял смуглую кожу, черные волосы и стальные глаза. В ней росло возбуждение, и к концу обеда она могла думать лишь о той секунде, когда они закроют за собой дверь спальни и докажут друг другу, как они соскучились.

Обед еще не кончился, а Эмбер уже поняла, насколько сильно ее дочь влюблена в графа. Впрочем, она видела, что и Шон О'Тул вовсе не остался равнодушным. Но его темные глаза говорили матери, что он не только сгорает от желания, но и чувствует себя властелином Эмерелд. И Эмбер не могла избавиться от подозрения, что Шон похитил ее дочь не потому, что нe может без нее жить, а прежде всего ради мести Монтегью.

Шон О'Тул спокойно заявил ей, что не остановится до тех пор, пока Монтегью не будут унижены в глазах всего света и что у него есть для этого средство. Неужели это средство Эмерелд?

Взгляд Эмбер снова и снова обращался к смуглому притягательному мужчине во главе стола. Его месть теперь уже практически осуществилась. Правосудие, как назвал это Килдэр. Эмбер тяжело было думать о том, что именно он под этим подразумевает и кого это коснется. Она понимала, что обязана серьезно поговорить с дочерью. Разумеется, не сегодня. Шон и Эмерелд так хотели друг друга, что, казалось, даже воздух был пропитан их желанием.

О'Тул то и дело поглядывал на Эмерелд, но по мере того как одно блюдо сменялось другим, он стал смотреть на нее в открытую. Шон понимал, что поступил верно, способствовав их воссоединению с матерью. Сегодня Эмерелд выглядела ослепительно, вся светилась счастьем, и граф испытывал удовольствие от того, что этой радостью она обязана и ему тоже.

Он изменил ее к лучшему. Нечего было и сравнивать эту очаровательную женщину, говорившую и смеявшуюся со страстью, с той робкой, анемичной девицей, которую он увез из Лондона. Шон признавал, что и Эмерелд дала ему много хорошего. Ее любовь была щедрой, она не скрывала своих чувств и, несомненно, помогла залечить самые поверхностные из его ран. Они оба пошли на пользу друг другу. Он никогда не станет жалеть о том времени, что они провели вместе. Все было так близко к совершенству, как только может быть на этом свете.