Любовница Президента

Но как виртуозно ваял для себя интересную и красивую бабочку. Чтобы соответствовала статусу, чтобы интереснее было потом отрывать крылышки, лапки и под конец просто растоптать.

Его не волновало — кто на самом деле был виноват…для него тварью и мразью была изначально именно я. А Люда святая. Люда, которая ждала от него якобы сына — примадонна, чье имя нельзя упоминать всуе. Примадонна…которая уничтожила свой плод только потому, что плод оказался не тем.

И самое жуткое во всем этом было то, что я все еще его любила. Какая-то часть меня не могла взять и вот так вычеркнуть, не могла перестать сходить с ума и болеть, потому что любимый мог…мог меня так жестоко уничтожить. А еще мне было страшно, что, даже если я останусь в живых, я никогда не смогу разлюбить это чудовище, это страшное и дикое исчадие ада. Как очистить от этой грязи свою душу? Как…как заживет сердце, которое превратилось в ободранный кусок мяса?

Как сделать так, чтобы там внутри перестало болеть, как и снаружи? Как забыть все, что он говорил? Как избавиться от свиста ремня? Как перестать видеть перед глазами искаженное злобой и болью лицо. Потому что это лицо напоминало звериный оскал, и даже слезы не смягчали этого животного выражения, которое застыло бледной маской и изменило черты до неузнаваемости. Никогда не слышала, чтобы его голос срывался…той ночью он не говорил — он хрипел и выл. Это было по-настоящему страшно."

"Ооо, какой же наивной и глупой я была, самый дикий ужас ожидал меня в ближайшем будущем…в ближайший час. Когда другая медсестра помогала мне пить из чашки чай, пришла Оксана Игоревна. Ее лицо раскраснелось, она была явно довольна тем, что сделала, и у нее были известия для меня. Я видела это по глазам и радостной улыбке.

Наверное, она так торопилась рассказать их мне, что ее не смутило чье-то присутствие.

— Я тебя сразу же обрадую и не буду мучать. Да! Это он! Это тот мужчина, о котором ты спрашивала!

Я захлебнулась, подбила чашку и закричала…широко раскрыв рот и задыхаясь от нехватки воздуха, чувствуя, как синеют мои губы, и глядя широко раскрытыми глазами на Оксану, которая громко закричала:

— Врача! Немедленно зовите врача! В двадцать седьмую!

Глава 17

Это не ревность… ревность другая. Она сводит с ума, она монотонна, она ядовита, а я не ревную, я чувствую, что меня опустили с головой в грязь и держат там, давая захлебываться вонючей водой предательства. Я глотаю ее, глотаю, и я в ней тону. Одна.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Мне все же вкололи успокоительное, и на какое-то время я смогла заснуть, отключиться. Когда пришла в себя, первое, что сделала, это дождалась прихода Оксаны и вцепилась в ее руку мертвой хваткой. Меня продолжало трясти так, что зуб на зуб не попадал.