Любовница Президента

Нет такого человека, которого нельзя поставить на колени. Нет такого человека, которого не может поставить на колени Батурин.

Да, Петр понимал, что рано или поздно все эти Гоши начнут появляться в ее жизни, но не понимал, что его самого ждет в такие моменты. Это не ревность. Ревность слишком банально, слишком мелко. Ревность — это всего лишь набор букв, ничего не значащих по своей сути. То, что он ощутил, было черной, непроницаемой пеленой адской ненависти. Она, как живой организм, заволакивала его сознание и лишала разума. Он переставал быть человеком, он сам чувствовал, как все человеческое вдруг полностью исчезает и просыпается дикий, злобный зверь.

— Нарой мне все, что можно на Карпова.

— Какого Карпова?

— Стоматолога.

— Того Карпова? Серьезно? Это самый лучший врач столицы!

— Я хочу, чтобы этот врач ползал на коленях и блевал кишками.

— Зачем?

— Я так хочу. А точнее, хочу, чтобы блевал его сын…

— Подожди, это ты о Георгии? Тот, что учится в «юрке»…там же, где…"

"— Какая разница где! Я просто хочу, чтобы их всех не стало! И я придумал, как это сделать… а ты осуществишь!

— Ты…ты окончательно помешался!

— Нет, я более чем разумен. Но каждый, кто тронет мое, останется без пальцев.

— Карпов — известный врач. Это не просто сделать. Как я тебе возьму и уберу одного из лучших специалистов?

— Тебя никто не просит его убирать. Он сам уберется. Мне нужно только взять за яйца его клиники. Найди, до чего дое**ться. Что угодно, малейшая провинность, найди людей, которые подадут в суд на некачественные пломбы. Что угодно. Потопи этот «Белый витязь».

— Хорошо. Потопим…Но ведь это не конец. Будут еще Карповы…подумай об этом. Всех не потопишь.

— Потопишь, если я прикажу! Или я найду, кто потопит! И хватит меня лечить!

От одной мысли, что на нее кто-то похотливо смотрел, его начинало трясти, а от мысли, что она кому-то призывно улыбалась, лопались вены, и, казалось, он начинал кровоточить изнутри.

Если ее тронут чужие руки, если в нее влезет чужой член и коснутся чужие губы, он способен содрать с ее тела кожу живьем. И нет…никакой жалости, никаких сожалений. Только бешеное желание задавить ее в боли, раскрошить в ней так, чтоб каждую секунду орала…И он испытает удовольствие, только если причинит ей максимум страданий. И понимал, что это ненормально.

Какой-то внутренний голос разума слабо пищал, что надо дать ей свободу, что самое лучшее сейчас — это отпустить ее, это дать ей уйти, устроить свою жизнь, выйти замуж, родить детей…Ведь на самом деле любовь созидает, а не разрушает. Но только не то черное и едкое чувство, которое испытывает к ней Петр…Нет. Оно затопило его с головой, оно разъедало ему склеры серной кислотой. А еще это осознание, что сам туда поехать не может, чтобы оттащить голодную.