Разрушительная любовь

– Она не оставила записки.

Разумеется, нет, с горечью подумала я.

– Но, думаю, она чувствовала себя… виноватой.

– Из-за чего?

Он вздрогнул.

– Из-за чего, папа?

Я повысила голос. В ушах так шумела кровь, что я едва расслышала его ответ.

Едва.

Но все же расслышала, и когда я осознала его слова, вкусила яд их правды, в груди чуть не разорвалось сердце."

"– Из-за того, что случилось на пруду, когда тебе было пять. Когда ты чуть не утонула. Когда она толкнула тебя.

Я сделала глубокий вдох, отчаянно нуждаясь в кислороде.

В тот вечер в спальне папа разрушил мой мир. Именно поэтому я была так счастлива уехать в колледж. Я ненавидела вспоминать тот разговор и то, как его слова впитались в стены. Я слышала их шепот каждый раз, когда шла по коридорам, они терзали меня, искажали прошлое, создавая новую правду.

Твоя мать тебя не любила. Твоя мать пыталась тебя убить.

Я сморгнула внезапные слезы и натянула улыбку. Улыбки помогали мне пережить самые тяжелые времена. Как я читала, просто физический акт улыбки – даже если ты несчастен – может поднять настроение, заставляя мозг вырабатывать гормоны счастья. Поэтому подростком я постоянно улыбалась, и меня, наверное, считали сумасшедшей, но это было лучше погружения в глубокую тьму, из которой можно никогда не вылезти.

А когда улыбаться просто так становилось слишком сложно, я начинала искать другие причины быть «счастливой» – красота радуги после дождя, сладкий вкус идеально приготовленного печенья или роскошные фотографии сверкающих городов и великолепные пейзажи со всего мира. Это работало… чаще всего.

– …торта?

Голос отца вырвал меня из погружения в воспоминания.

Я моргнула.

– Прости, что?

Он поднял бровь.

– Хочешь кусочек торта? – повторил он.

– А, да, конечно.

Он взял коробку, и мы молча пошли на кухню, где молча отрезали себе по куску и принялись молча жевать.

Неловко с большой буквы Н.

Я размышляла, когда у нас все пошло не так. Отец всегда без проблем разговаривал и смеялся с Джошем. Почему он так странно вел себя со мной? Он же мой папа, но я никогда не могла полностью перед ним раскрыться.

Отец оплачивал мои счета, и я жила в его доме до поступления в колледж, но все эти годы моей истинной опорой всегда оставался Джош, и именно к нему я обращалась, когда хотела обсудить прошедший день или если возникали проблемы – со школой, друзьями или, к его большому отвращению, с мальчиками.

И причина заключалась не только в том, что отец был авторитетной фигурой, а Джош – ближе ко мне по возрасту. У меня не возникало проблем в общении с преподавателями или родителями друзей.

Было нечто еще. Я не могла сформулировать.

Наверное, это особенность азиатских родителей определенного поколения. В нашей культуре не принято выражать привязанность открыто.