Любовь не обсуждается

Тобольский облизнулся и как будто случайно задел их ладонью, задирая ткань. Потом еще раз, когда опускал руки.

Я задохнулась, но прикусила язык, чтобы не выдать себя.

Ощущения были странными. Я немного терялась от их неоднозначности. Совершенно точно я не любила Тобольского, я даже не была в него влюблена! Я не мечтала о близости с ним и не радовалась его вниманию. Но все же Никита не был мне неприятен, как, например, его сынуля Стас. И его прикосновения как-то странно действовали на тело. Даже его взгляд заставлял кожу покрываться мурашками.

Никита осторожно присел на край, оказываясь слишком близко ко мне. Я закрыла глаза, но тут же открыла снова. Без визуального контакта меня атаковали другие чувства. Я стала прислушиваться, как он берет с тумбочки тюбик мази. Ощутила тепло его большого тела своей голой выставленной напоказ кожей. Окунулась в его характерный мужской запах с терпким парфюмом, от которого кружилась голова.

Это сбивало с мыслей еще сильнее, поэтому было проще смотреть за ним и его движениями, чем воспринимать остальными органами чувств.

Никита выдавил на пальцы немного мази и развернулся ко мне. Посмотрел в глаза и легонько дотронулся до ребер.

– Не больно?

Я чуть-чуть поморщилась. Боли еще не было, а вот предчувствие, что будет, уже напрягало.

– Потерплю, – ответила я и тут же сжала челюсть, когда он стал втирать мазь в кожу, касаясь ребер.

Никита по-прежнему старался осторожно касаться пальцами, но одного его старания теперь было недостаточно.

– Не догадался сначала напоить тебя таблетками, – пробормотал он и тут же ушел, а вернулся со стаканом воды и парой таблеток.

Я не спрашивала, что это. Просто открыла рот, он вложил их и придержал голову, когда я запивала таблетки водой.

– Надо сесть, – распорядился он.

– Зачем?

– Намажу со спины. Потом можешь поспать. Боль пройдет.

Со старушечьим кряхтением я с его помощью села, Никита окончательно избавил меня от халата и сорочки, и сел за спиной, продолжая наносить мазь и распределять по коже.

Против воли от поглаживаний пошли мурашки. Никита замер.

– Сзади не больно, – пробормотала я. – Трещины только спереди.

Он молчал. Я услышала, как тюбик брякнулся о поверхность тумбочки, а потом ладони Тобольского легли мне на спину и легко провели вдоль спины. И еще раз. И еще.

Может, из-за обезболивания, но ребра ныли уже не так сильно, зато прикосновения Никиты воспринимались слишком остро.

Я вздрогнула и снова покрылась мурашками. А пальцы Тобольского с какой-то щемящей нежностью стали обводить позвонки, один за другим. И от этого, а еще от его запаха и обволакивающего тепла, я превращалась в желейного зайца. Тряслась и всхлипывала.

Прикосновения были приятными. Ненужными, неправильными, но чертовски приятными.