На грани развода. Вернуть любовь

Он работает на ноутбуке и пока не замечает, что я за ним слежу. Моя ладонь отчего-то ложится на стекло, к горлу подступает ком…

Между нами гораздо больше, чем прозрачное стекло и расстояние. Между нами навсегда пролегло его предательство.

«Почему, Глеб? Почему ты так легко разрушил нашу семью? Почему ты пошел на это? Ты для меня был всем, а я для тебя лишь одной из...

Даже работа зачастую была важнее меня. Мы не выдержали самого первого испытания. Наш брак оказался таким хрупким. Первая трудность – и мы проиграли. А ты... Ты тоже не справился, выбрал агрессию и нападение, вместо того чтобы попробовать решить эту проблему вместе. Мы же были так счастливы, все эти годы даже никогда не ругались серьезно. Я думала, что знаю тебя до самой мельчайшей черточки. А теперь мне кажется, что я не знала тебя вовсе».

Я долго стою на месте, и наконец, Глеб откладывает ноутбук и выходит из машины. Мне бы сразу отойти от окна, но я почему-то стою и продолжаю на него смотреть. Сердце, покрытое коркой льда, еще больше ею обрастает, становится настоящим айсбергом.

Мне кажется, я больше не способна страдать и плакать из-за этого человека. На смену горю приходит безразличие, атрофированность всех чувств, их смерть. Если долго бить по одному месту, в конце концов наступает шок, и ты перестаешь чувствовать боль.

Я отхожу от кровати и беру телефон. Захожу в черный список и нахожу там номер телефона Глеба. Когда я возвращаюсь к окну, он продолжает стоять на месте, а потом отвечает на мой звонок, с удивлением глядя на меня.

– Ксюша, пусти меня в палату, – слышу его умоляющий голос и вижу, как шевелятся губы. – Нам надо поговорить."

"– Нам не надо, – тихо усмехаюсь. – Нас больше нет. Не о чем разговаривать, Глеб. Нас больше ничего не связывает. Ты теперь свободен и можешь отправляться куда угодно. Я так понимаю, таких мест много. Иди к своему ребенку.

– В тебе говорит обида. И я виноват, очень виноват, но я хочу искупить свою вину, все тебе объяснить, начать все сначала. Хочу, чтобы ты поняла, почему я скрывал их...

– И почему же? Что нового ты скажешь? – вздыхаю. – Чем сможешь оправдать свою трусость?

Вижу, как его ладонь сжимает пластик. Что, Глеб, трудно смотреть правде в глаза?

– Можешь называть это трусостью. Я боялся тебя потерять, прекрасно зная, как ты отреагируешь. Я хотел разобраться с этой проблемой!

– Ребенок – это не проблема, Глеб, когда ты это поймешь?

– Черт, я не то хотел сказать!

– Ты снова злишься, – указываю ему на очевидное. – Сколько времени пройдет, прежде чем ты снова начнешь называть меня истеричкой, когда я буду предъявлять тебе оправданные претензии? Мы это все уже проходили.

– Все будет не так, – горячо убеждает меня, а я должна хотя бы нервничать, но во мне больше нет чувств. Ничего нет.

Лишь пустота. Тлен.