Люблю тебя врагам назло

Надо тоже будет потом прочесть эту книжку.

Семен Евгеньвич смотрел на Алису очень внимательно, и, казалось, ему, как и мне, доставляет неземное удовольствие слышать ее звонкий голос.

— А как твои стихи, милая? — спросил он. — Пишешь?

Что?! Алиса еще и стихи пишет?! Застрелите меня. Я бесталанная скотина.

— Пишу понемногу, — Алиса положила в рот кончик волос и начала смущенно пожевывать его.

— А о чем твои стихи? — вклинился в разговор я.

— Обо всем. О любви, о дружбе, о школе, а еще о личных переживаниях.

— Дашь почитать?

— Нет, что ты, — напугано замотала головой Алиса. — Я никому не даю их читать. Это очень личное.

— Но ведь если бы твой любимый Есенин писал в стол, то мир бы лишился одного выдающегося поэта, разве нет? — улыбнулся я.

— Ой, Ярослав, где Есенин, а где я, — рассмеялась Алиса. — Это так, ребячество.

— У многих авторов так: боятся показать свое творение людям, — заметил Семен Евгеньевич. — Страшно открыться миру. Вдруг раскритикуют, скажут, что неталантливо, несовременно или глупо.

— Да, — поддержала Алиса. — В этих стихах частичка моей души. Если кто-то скажет про них плохо, я не переживу.

— Настоящая конструктивная критика, Алиса, помогает автору расти и развиваться. А обидные фразы и вкусовщина — это лишь мелочи, на которые не стоит обращать внимания. Когда я выпускал свои повести, мне тоже много разного говорили. В основном хорошее, конечно, но было и плохое. Я обижался, а потом понял, что от того, что кто-то нелестно отзывается о моем произведении, оно не становится хуже, понимаешь? Я, например, Гоголя не люблю. Стиль изложения и вообще. Но он же от этого не становится менее значительной фигурой в российской классике. Согласись?

Алиса немного помолчала, а потом согласно качнула головой.

— Но ваши повести — просто чудо, — сказала она. — Ярослав, представляешь, Семен Евгеньевич — настоящий писатель!

— Какой уж там, — смутился дед и вдруг, схватившись за живот, сдавленно закряхтел.

— Что такое? — Алиса вскочила и обеспокоенно уставилась на старика.

Семен Евгеньевич стал еще бледнее, если такое возможно. Положил руку на грудь и сморщился, будто пытаясь сдержать рвоту.

— Принеси… — начал он, но договорить не успел.

Его начало тошнить. Он попытался наклониться, но двигался чересчур медленно. Противная желтоватая рвота стекала по его подбородку на застиранную синюю рубашку. Он закашлялся, и позывы вновь одолели его. На этот раз он все-таки скрючился, и содержимое его желудка оказалось на полу. Никогда в такой близи не видел, как человека рвет. Зрелище, мягко говоря, неприятное.

Я растерянно стал озираться по сторонам в поисках персонала: надо же теперь все это убрать. Наверняка, Алиса, как и я, испытывала смесь отвращения и жалости.