Любимая учительница

Все, про мою репутацию можно забыть…

— Не кипишуй, Татьян Викторовна, — Глеб оторвался от моих бедер, провел ладонью по ноге, запакованной в узкий длинный сапог, — бля… Как же меня твои сапоги заводят… Пиздец просто… Не дай бог еще раз их в какой-нибудь шалман оденешь. Только в постель…

— Мы решили все. — Прерывистое дыхание за ухом подтвердило, что Давиду тоже очень нравится моя обувь, взгляд он от сапог не отрывал, наблюдая пристально, как крепкие пальцы Глеба скользят вверх по голенищу, перескакивая на нежную плоть, и устремляясь дальше. — Никто ничего не узнает. А те, кто знают, болтать не будут.

— Агаааа. — Глеб, добравшись наконец до сладкого, провел пальцами, мягко, совсем не грубо, прижал клитор, выбивая у меня взволнованный несдержанный выдох в унисон своему, — если жить хотят… Все, хватит болтать, у меня тут дело есть…

— Держись, Танюша… — Давид произнес мое имя со своим неповторимым царапающим акцентом именно в тот момент, когда Глеб наклонился и коснулся меня губами. Там. Внизу. И я сразу же потеряла нить разговора, выгибаясь и бесстыдно широко, как шлюха, расставляя ноги, давая полный доступ к себе. В очередной раз.

Я прошла в ванную и встала под теплые струи душа."

"Наконец-то… Боже мой, как мне этого не хватало.

Я, кажется, навсегда пропахла этой бешеной ночью, ее развратом, ее грехом. Мужчинами, такими разными, но одинаково сумасшедшими, что не отпускали меня ни на секунду. Так, словно это последняя в их жизни ночь. Я осмотрела себя, морщась, провела пальцами по шее, невозможно болезненно реагирующей на прикосновения. Да, смотреть страшно наверняка. Грудь вся в наливающихся синяках засосов. И живот. Ох, е-мое! А бедра! Особенно, внутренняя поверхность. Я закрыла глаза, в ответ на непрошенные воспоминания о губах Глеба, грубовато, но умело ласкающих меня внизу…

Давид держал меня за плечи, сзади, кусал шею, осторожно, но сильно, как большой дикий кот, урча и что-то гортанно непонятно бормоча, каждый укус его отдавался дрожью в теле, болью, томной и пьянящей, что простреливала от шеи до низа живота. У меня закатывались от наслаждения глаза, но я упрямо возвращала взгляд туда, вниз, на свои ноги в высоких сапогах, лежащие на крепких плечах Глеба, и картина эта заводила не меньше, чем то, что он делал своими бессовестными губами с моим клитором. Сзади шумно дышал Давид, и я знала, что он тоже смотрит туда же, куда и я, и что его это будоражит, придает всей, и без того невозможно горячей, ситуации еще больше огня, перца, запретности. А потом Глеб сделал что-то совершенно невообразимое со мной, отчего я выгнулась в пояснице, еще сильнее стискивая его плечи бедрами и наверняка царапая каблуками спину, и закричала, вцепившись ногтями в шею Давида.