Любимая учительница

И ужасно переживали разлуку, вынужденно отлепляясь друг от друга.

Занятия теперь в группе страшекурсников проводить стало нереально сложно. Потому что, куда бы я ни посмотрела, куда бы ни встала, взгляды, горячие, откровенные, похотливые и развратные до невозможности, до мокрых трусов, не отпускали. Я краснела, терялась, сбивалась с мысли, но не могла никак показать, что замечаю.

Потому что тогда все бы заметили. И это был бы полный провал, Штирлиц.

К моему удивлению, в других группах все лучше и легче получалось работать. Интереснее, живее. Меня слушали. И слышали. И это тоже одно из особых преподавательских удовольствий, когда тебя слушают и слышат. Это обмен энергией, отдельный вид кайфа.

С моими парнями мы старательно обходили пока острые углы, да и не было их особо. Когда все время хочешь, без конца, с невероятным голодом смотришь, когда понимаешь, что в ответ тебя хотят так же, даже больше, потому что еще чуть-чуть — и одежда реально загорится на теле, так жгут глазами, особенно не до разговоров.

Тут бы до постели добраться. Или до любого уромного уголка. И вцепиться друг в друга всем, чем возможно. И не отрываться, умирая от наслаждения каждую минуту. Я и не знала, что так бывает. Вот так. Когда реально глупеешь, с ума сходишь. Когда, если несколько часов не видела и не слышала, то уже настроение портится, уже мысли всякие дурацкие…

Короче говоря, я впервые в свои двадцать четыре влюбилась. Дико, до одури. До боли в сердце. В двоих мужчин сразу. И не могла представить, что когда-то было по-другому. Они оба настолько плотно вошли в мою жизнь, что прошлое, тоже вроде бы вполне налаженное и даже с намеком на будущее, казалось пресным и пустым.

Какие-то стремления дурацкие…

Чего я там хотела? Тихо и мирно работать? Чтоб не трогали? Разве это жизнь? Да можно просто сразу же лечь и накрыться крышкой гроба. Чтоб точно никто не тронул. Но и тогда червяки будут жрать.

Вместе с диким, полностью поглощающим мое сознание чувством любви, ко мне пришло еще одно: ревность. Никогда, вообще никогда не думала я, что буду ревновать. Дико, болезенно, остро.

Мои мужчины были хороши. Невозможно хороши. Глаз не оторвать! И очень выделялись среди других парней потока."

"Во-первых, старше. На два года старше остальных. Глеб, с его небрежной прической и наметившейся бородой, выглядел невозможно привлекательным мачо, с горячими, по-итальянски жгучими глазами, подкачанный, гибкий и хлесткий. Опасный. И улыбчивый. Девчонки на него запрыгивали с разбегу буквально, пользуясь его открытостью. А он, изображая рубаху-парня, не уворачивался. И я не могла ничего ему предъявить. Гордая, епт.