Все, что мы когда-то любили

И еще просит у Господа прощения за то, что засомневалась в его справедливости. Он забрал бедного Мальчика, пожалел ее дочь, значит, справедливость все-таки есть. «Прости меня, Господи, за эти мысли!»

Через два месяца, когда Анна немного окрепла, ей захотелось выйти в сад. Сад всегда был ее радостью, успокоением и спасением.

За окном стоял декабрь, все готовились к Рождеству – соседи развешивали гирлянды цветных лампочек, которые зажигались с наступлением темноты. На дверях и калитках висели рождественские гирлянды – искусственные листья, ветки, красные цветы, яркие бусины и ленты.

Анна всегда любила Рождество. Запах красного борща с ушками, тушеной капусты с грибами, жареного карпа, макового рулета. Запах елки и мандаринов.

Она накинула куртку, влезла в старые сапоги и осторожно открыла входную дверь.

На земле, укрытой упавшими бурыми листьями, на съежившихся кустах с остатками не склеванных птицами ягод, на голых и черных ветках, на траве и дорожке лежал снег. Его было совсем немного, не более сантиметра, но он освещал хмурый и темный осенний сад, обновляя, преображая и оживляя его.

Держась за перила, Анна сошла со ступенек. От свежего воздуха закружилась голова. Она медленно прошлась по дорожке, собрала пальцами горсточку снега и поднесла его к лицу. Осторожно лизнула – он показался ей сладковатым, – а потом потерла им щеки.

На улице пару раз просигналила машина, раздался чей-то громкий и радостный смех.

Распахнулась дверь пекарни напротив, выпустив не только покупателей, но и запах ванили и корицы.

Вздрогнув от неожиданности, Анна впервые почувствовала, что где-то есть жизнь.

«Как это странно, – подумалось ей. – Странно и… прекрасно!»

Она подошла к забору и, приподнявшись на цыпочках, выглянула на улицу.

Народ торопился домой. Высокий, сутулый мужчина тащил на плече перевязанную елку. Прошла женщина, волоча за собой санки с орущим ребенком. Шатаясь, громко икая и поминутно теряя пушистую шапку, шел пьяный старик.

«Потеряет, – с тревогой подумала Анна, – заснет где-то на улице и точно замерзнет». Она разглядывала жизнь с таким интересом и волнением, словно видела все впервые. «Что за бред, – удивилась она. – Меня волнует чужой пьяный старик? О чем я? Я, похоронившая сына… Наверное, я сошла с ума».

Но в дом не хотелось, хотелось дышать, дышать, вдыхать все эти запахи и осознавать, понимать, чувствовать, что ты жива.

Вскоре приехал с работы Марек и испугался, увидев ее сидящую на крыльце – замерзшую, дрожащую, но порозовевшую, живую.

Он взял ее на руки и внес в дом, раздел, уложил на диван, укутал в толстое одеяло, принес горячего чаю.

– Все хорошо, – повторяла она, – все хорошо, слышишь! Ну что ты, ей-богу? Там, на улице, так хорошо! Так красиво, что хотелось заплакать!

Но заплакал он.