Лягушка под зонтом

Возможно, думал после этого Никита, есть на свете женщины, с которыми хочется жить бок о бок каждый день и всю жизнь. Но он такую не встретил.

Хотя, было время, Никита многими пользовался. Они им – тоже. Но все, кто живет на свете, тем и занимаются, что пользуются друг другом. Его мать пользовалась отцом, он – ею. Кем сейчас пользовалась Ирина Михайловна – ему не интересно. Сам он в последнее время жил одиноко – с домашним хозяйством, которое свел до минимума, справлялся. Как говорил его напарник по ангару: для стирки носков никто не нужен – их хорошо стирает машина. Никита слышал, что век холостяка короче, чем женатого мужчины, но он не слишком держался за жизнь.

А с чего он пустился в воспоминания? Никита посмотрел на часы. Тоже отцовские, золотые на золотом браслете. Немецкие, «Франк Мюллер». Отцу остались от деда. Часы указывали, что если он на самом деле хочет уехать в деревню сегодня, то ему пора собирать рюкзак.

4

– Я смотрю на тебя и радуюсь. – Надя вздохнула с материнским облегчением. Как будто увидела наконец результаты своих бессонных ночей и дней, проведенных в непрестанных заботах еще об одной дочери. – Ты стала такая уверенная, Ольга. Такая самостоятельная. В общем, сильная женщина.

– От такой и слышу, – нарочито непочтительным тоном, с усмешкой, желая скрыть радость похвалы, бросила Ольга. – На себя посмотри – ты самая настоящая мать-героиня. Кто бы мог подумать!

Надя сложила руки, они улеглись под грудью, а не на груди. Ольга заметила, как высоко поднялась блузка в черно-красную клетку, похожая по расцветке на диванный плед. Понятно, Надя располнела.

Ольга раскинула руки, они утонули в чем-то мягком. Она вздрогнула от неожиданности – какие мягкие думочки, как живая плоть. Но руки не убрала.

– Помнишь наше дурацкое гадание на картах? – быстро спросила Ольга. – На первом курсе?

– Ага. – Надя кивнула. – Восьмерки – разговоры...

– Шестерки – дороги... – подхватила Ольга, словно стараясь засыпать словами возникшее чувство неловкости. Она кулаками помяла подушки, вымещая на них непонятное смущение. – Надя убрала руки, и Ольга заметила, как заколыхалась ее грудь. Большая, потому что ее растянули жадные губы детей? – А девятки – секс! – выпалила она и порозовела.

– Мы думали, все можно угадать, – продолжала Надя. – Но будущее каждого – за семью печатями. Так уж заповедано...

Ольга не отрывала глаз от женской груди, неясное чувство заставило вздрогнуть собственную грудь, потом отозвались бедра. Надина грудь, тайком от Нади, рассказывала, как ее мяли, тискали мужские руки, а потом в нее впивались беззубые рты рожденных ею дочерей, жаждущих жить. Она им позволяла это...

– Но кое-что можно предвидеть, – продолжала Надя, – если хорошо знаешь человека и правила самой жизни.