Лизавета, или Мери Поппинс для олигарха

С трудом подтянув колени к груди, кое-как их обхватила руками и, уткнувшись носом, тихо роняла слезы. Их сдержать уже было невозможно.

Наверное, я только сейчас поняла, во что впуталась на самом деле, как подставилась сама, и как подставила близких мне людей. Благодаря моему странному порыву, бабушке и Юльке теперь придется бросить все, уехать неизвестно куда, неизвестно насколько, с неизвестными людьми, переживая каждую минуту и потихоньку сходя с ума от неизвестности и беспокойства за меня.

Нет, подруга-то может и адаптируется со временем. Но вот бабушка, в ее-то возрасте, с ее здоровьем… как она там будет? О себе я уже и не говорю…

Я не ответила — я даже признаков жизни не подала, так и оставшись сидеть на полу, обнимая колени. В такой позе было больно, было неудобно, было тяжело… Но больше всего остального мне просто хотелось реветь в голос.

Не знаю, как Кирилл Станиславович всё это понял. Может, просто человек такой, а может у него просто богатый опыт общения с такими, как я — жертвами обстоятельств и собственной глупости. Во всяком случае, он не стал больше ничего говорить, добавлять, успокаивать меня или уверять, что все будет в порядке. Просто в какое-то мгновение я оказалась у него на руках, причем не почувствовав никаких неудобств или дискомфорта от внезапного перемещения. А желание воспротивиться такому поведению исчезло в тот же миг, как и появилось.

Вот оно было, вот его уже нет, и вот — я уже сижу на коленях у мужчины, расположившегося на диване в зале.

Он так и не сказал ничего, просто осторожно прижимал к себе, ласково поглаживая меня по волосам, словно давая понять то, что так было мне необходимо. Что я не одна.

Не знаю, насколько это странно, насколько правильно — вот так обниматься с посторонним человеком, плакать, дрожа, уткнувшись в его грудь. Но это лучшее успокоительное средство, которое я когда-либо испытывала на себе. И чувство опустошения и одиночества, глухой волной заполнившее, казалось бы, всю мою душу, вскоре сменилось на банальную, нечеловеческую усталость.

По-моему, на моих щеках и ресницах еще не успели высохнуть последние капли слез, как я уже плавно отключилась, так и оставшись сидеть на чужих коленях, прислонившись к крепкой, надежной мужской груди…

Следующие же несколько дней прошли как в тумане.

Я по большей части спала, а если и просыпалась, то ненадолго, чтобы поесть, да выпить лекарства. А потом, немного полежав в тишине, снова заснуть. Но чем больше проходило времени, тем больше я бодрствовала, меньше спала, и все больше и больше размышляла.

И с каждым разом размышления эти не приводили ни к чему хорошему. Я начинала чувствовать себя странно и, кажется, все больше впадала в депрессию. Особенно, когда Кирилл Станиславович находился в квартире.