Любовь гика

Но Арти все равно делает вид, будто не верит. Не хочет ни в чем признаваться. И еще он боится, что его семя окажется негодным. Боится, что не может стать отцом. Но он говорит, что его уже тошнит от суетливых новообращенных, и он разрешает тебе вернуться к своим обязанностям при нем.

– А что Мальчик-Игольница?

В темноте я не видела лица Цыпы. Он ответил не сразу. Я ждала, считая удары сердца. Двенадцать ударов.

– Он просто просил: «Какой Мальчик-Игольница?» – и дальше даже не слушал. Вот еще что. Не надо упоминать при Арти ни Игольницу, ни ребенка – вообще ничего. Он хочет, чтобы ты вела себя, как обычно.

Утром, уже в Сент-Джо, я принесла Арти завтрак. Я занималась уборкой, вытирала пыль, передавала сообщения и выгнала из фургона всю братию новообращенных. Я проводила его в шатер и сидела за сценой, слушая рев и вздохи зрителей на трибунах, подобные морскому прибою. После представления я отдраила Арти в душе, сделала ему массаж и натерла гелем с блестками для следующего выступления. Я делала все, что обычно. Сперва он держался холодно и отстраненно, но потом позабыл все обиды и стал прежним Арти.

Мальчик-Игольница не вернулся за своим сундучком. Больше мы о нем не слышали. Когда я его вспоминала, меня охватывало удовольствие – обманчивое удовольствие, – поскольку Арти избавился от него, запугал его и прогнал, потому что боялся меня потерять. Не думаю, что Арти его убил.

Элли возвращалась. Ифи пыталась это скрывать, но я часами сидела у них в фургоне, наблюдая, как Мампо дрыгает ногами, а Ифи над ним воркует. Я видела разницу. Когда Ифи купала Мампо или меняла пеленки двумя руками, Элли уже не обмякала, как сдувшийся воздушный шарик. Она держалась прямо, даже когда Ифи ее не поддерживала. Бывали мгновения, когда я могла бы поклясться, что Элли вполне осмысленно смотрит на Мампо или на меня, следит взглядом за движениями рук Ифи. Она все чаще и чаще удерживала рот закрытым, меньше пускала слюну. Однажды я видела, как Элли сознательно поднесла руку к своей распухшей груди, сочившейся молоком.

– У меня есть молокоотсос, я собираю в него молоко Элли и переливаю в бутылочку, – объяснила мне Ифи.

Мампо лежал рядом с ней на кровати и шумно сосал молоко из бутылочки с резиновой соской на горлышке. Бледно-голубое молоко булькало и пузырилось за прозрачным стеклом и стремительно убывало.

– Он постоянно голодный. Моего молока ему мало, он и у Элли все выпивает. Но мне удобнее сцеживать у нее молоко, чем держать их обоих, пока он сосет ее грудь.

Ифи украдкой взглянула на меня, чтобы понять, поверила я или нет, что ей приходится до сих пор держать Элли. Внезапно Элли открыла рот и отчетливо произнесла:

– Жадный, жадный, жадный.

Ясно и четко, как пиццикато.

– Ха-ха, – проговорила Ифи, пристально глядя на меня.