Любовь гика

Мама испуганно прижималась к нему, я смотрела на Арти сквозь защитные темно-зеленые стекла, а он рыдал от бессильной ярости, потому что не смог удержать палку плавником. При всей своей силе, при всех своих крепких рельефных мышцах, при мощной шее, способной выдерживать груз в сто пятьдесят фунтов, он не мог удержать палку, чтобы сделать мне больно, когда в том возникла нужда.

– Она беременная, – выдавил Арти сквозь душившие его рыдания.

Папа положил руки на гладкие золотистые плечи Водяного мальчика, прижал спиной к спинке коляски и держал, приговаривая: «Господи Иисусе, сынок, что за черт?» – и не давал ему вырваться.

Мама принесла плед и укутала в него Арти. Я забилась в дальний угол шкафчика под раковиной и натянула свое одеяло – мамин атласный халат – до самых глаз, потому что Арти узнал. Он узнал и взбесился. У меня скрутило живот, будто ребенок у меня внутри, крошечный головастик, Миранда, пытался выйти наружу любым путем, лишь бы спастись от гнева Арти. Я сидела, сжимая влагалище и ягодицы, крепко зажмурившись, стиснув зубы, и мысленно повторяла невнятную молитву безбожников: «Нет, не надо, пожалуйста, нет, не надо».

Наконец Арти взял себя в руки и сумел выразить свою ярость словами:

– Спросите у Цыпы. Он сам мне сказал. Она беременная. Дрянь. Изменщица.

Тогда-то я и поняла, что Цыпа сообщил ему не всю правду. Папа отпустил Арти, присел на скамейку у двери и попытался во всем разобраться:

– Оли, что он такое болтает? Это правда?

Я ничего не сказала. Я удивленно смотрела на папу, который снова был папой, таким, как раньше.

– Но это не оправдание! Это не повод, – строго проговорил он, – чтобы бить сестру!

Арти с горечью пробормотал:

– Этот рыжий горбатый ублюдок, Игольница. Влез к нам со своей дерьмовой программой, обрюхатил дочь босса… пронырливая скотина… небось думал пробиться наверх… запустить свою лапу в семейную кассу.

Арти так сильно трясло, что дрожь передавалась коляске, и колеса тихонько поскрипывали.

– Он пьян или под кайфом, – раздался мамин голос.

– Пьян? Ты что, пил спиртное? – Папа взялся за ручки коляски и увез Арти в его фургон. Когда дверь за ними закрылась, я легла поудобнее, натянув мамин атласный халат до самого подбородка. Мама присела на пол перед моим шкафчиком. Ее доброе, нежное лицо давно утратило былую свежесть, сморщилось и будто обвисло, но мама всегда остается мамой, и она протянула ко мне обе руки и принялась ласково гладить меня по лицу прохладными тонкими пальцами.

– Тебе больно, птичка? – прошептала она.

Я покачала головой. Мама сделала глубокий вдох и спросила:

– Ты правда беременна? Скажи маме.

Я кивнула, глядя на нее сквозь зеленые стекла, и она очень серьезно кивнула в ответ. Ее бледные волосы словно парили над головой легким, растрепанным облаком.