Любить нельзя

Вечером пришла горничная, уже немолодая маврикийка, с охапкой свежих цветов и корзиной фруктов. Я несколько минут наблюдала, как она набирала в вазу воду и потом разносила по всему дому букеты, а затем решилась спросить:

– Скажи, а ты не видела нигде письма?

Английский она понимала плохо, а на креольском не умела излагать мысли уже я, потому объясняла то, что хочу, в итоге на пальцах.

– О, простите меня мисс! – виновато произнесла Эйне, всплеснув руками. – Вылить чай. Утро, уборка… Случайно чай вылить бумага и…

Она, сходив во двор, принесла мне потрепанный листок – местами рваный, с грязными разводами и уже почти нечитаемыми буквами.

– Вы не злитесь на Эйне?

– Нет, конечно. Всякое бывает, Эйне. Давай лучше пойдём что-нибудь поедим?

Две недели прошли отвратительно медленно. Сначала я злилась, проклинала Марка и пыталась даже билеты купить, чтобы вернуться обратно, но эта сволочь забрала мой загран с собой! Парню явно икалось, потому что первые пару дней я ругала его без остановки. Он не только мои документы забрал, но еще и приставил ко мне четырех бугаев, которые дальше пляжа не пускали, не то что на поиски консульства для получения бумаги для возвращения на родину. Я, мать его, застряла здесь!

Какой же Марк сволочь. Какой же…

Следом, после того, как ярость немного утихла, пришел страх. Страх, что с моим самонадеянным придурком что-то случится. И я взялась за телефон. Сначала по нескольку раз проверяла все соцсети Марика, отслеживая его активность, а потом начала писать сама. Ругалась, обзывала его дураком и сообщала ему все, что помнила из дел отца. Имена людей, которым он мог довериться, номера телефонов, свои размышления. Я не ждала ответа, потому что понимала – мы обязательно поссоримся, если начнем общаться по-настоящему. Мне было достаточно того, что он читает каждое письмо. Так я понимала: с ним все хорошо и право его придушить полностью мое. А я его точно убью! Только пусть пересечет порог…

Не помню, когда в нашей маленькой квартире перестал гореть свет. То ли электричество отрубили из-за долгов, то ли мать не могла купить лампочку, то ли что-то еще, но, сколько я себя помню, меня окружала полутьма, которую изредка нарушали солнечные лучи. Потому что даже солнце, будто стыдясь, не спешило освещать наше жилище, скрываясь или за тучами, или за высотками, окруженными тощими соснами с сухими ветками.

Темнота всегда была моим единственным другом и при этом самым верным врагом. Её я боялся, но ценил больше всего. Она своей шалью из мглы умела прикрывать и прятать от всего мира. И она же обнажала клыки из моих страхов, чтобы вонзить их, когда я доверчиво жался к ней.

А потом… Появилась Поля. Свет. Неистовый, искрящийся, настолько яркий, что сначала больно глазам с непривычки.