Люби меня по-немецки

Умоляю, умоляю, умоляю — надень трусы!

Раздаётся скрип уставших половиц, шуршание простыней под боком. Матрас мягко пружинит, когда он опускается на свою половину.

А ведь матрас мог бы пружинить сейчас в два раза сильнее под нами обоими…

Тридцать — это тот пограничный возраст, когда всё уже давно можно. Не юные пятнадцать, когда хочется, но нельзя; не зрелые шестьдесят, когда тоже всё можно, но уже не очень-то и нужно. В тридцать можно переспать с мужчиной без каких-либо обязательств и угрызений совести, а потом даже остаться с ним добрыми друзьями и крестить в будущем его детей. Это разумная и взвешенная цифра. Но у неё есть жирный минус — это мозг. В тридцать не спишешь опрометчивый поступок на гормоны, и измену ничем не оправдать. Пусть Олег и не совсем герой моего романа, а сегодня я это особенно остро осознала, но он не заслуживает быть рогоносцем. Я точно знаю, что не смогу потом вернуться обратно в Москву и делать вид, что ничего не произошло.

Да, поцелуй был, но если это и измена, то совсем чуть-чуть. Это же не считается, правда? Правда же?..

Мне казалось, что угрызения совести, переизбыток эмоций и сгусток тестостерона в полоуметре точно не дадут мне уснуть, но нет, едва я закрыла глаза, как тут же провалилась в глубокий сон…

Утро выдалось холодным и хмурым. С закрытыми глазами ковыляю до ванной, умываюсь, плету кривую косу и натягиваю высохшие джинсы. Вернувшись обратно в спальню, замечаю, что половина кровати Курта пуста. Аккуратно сложенное одеяло лежит поверх разглаженной простыни.

Его одежды тоже нигде нет.

Интересно, куда можно деться в чужом доме в пять часов утра?

Накинув через плечо ручку сумки, выглядываю в коридор — темно и тихо, все ещё спят. Стараясь не топать громко спускаюсь вниз и заглядываю в кухню — ни одного немца на горизонте.

Завтракать нет ни малейшего желания, поэтому, я, выпив воды из-под крана и прихватив из вазы большое зелёное яблоко, бесшумно покидаю дом.

Рассвет только-только начал заниматься, но никаких радужных лучей и птичьих трелей. Тонкая бледно-розовая полоска на горизонте, мокрая трава под ногами и пронизывающий ветер. Зябко ёжась, обнимаю плечи руками и плетусь к брошенной у ворот машине. В душе теплится робкая надежда, что Ганс отирается где-то там, дышит свежим ледяным воздухом, например, он же парень со странностями, но возле машины его тоже нет.

Ни чёрт с тобой, обиженка! Иначе как ещё объяснить его побег под покровом ночи?

Теперь понятно, почему они войну продули. Тру́сы!

Сажусь в холодный салон, врубаю на всю печку и подогрев сидений, включаю музыку. Проезжая по узкой дороге мимо раскидистого дуба выискиваю глазами чёрный Харлей, но его нет, только следы от протекторов на подсохшей после вчерашнего ливня грязи…

Капитулировал, стало быть. Удрал.