Вот и я, Люба!

— Любаша, тииишшш, — произношу, подняв указательный палец и приложив его к прекрасным губам. — Я же сказал, что отмечать будем семейно. Это означает, что дети в курсе. Им дана инструкция. Они знают, что делать.

— Ещё раз, Степан! Кто тебе позволил распоряжаться мной и моей семьей? — фырчит, словно кошка, Люба, упирая руки в боки. — Ты ничего не попутал? Мне, кажется, Степа, ты берегов не видишь?

— Любаша, главное слово твоего спича "кажется". Запомни, я ничего не попутал, — произношу тихим и вкрадчивым голосом, заглядывая в глаза моей строптивице. — Если ты сейчас не прекратишь падеж в пучину истерии, я тебя трахну прямо на этом столе. И мне это не кажется!

Вижу, Люба старается взять себя в руки, хотя продолжает в душе пыхтеть, о чем говорят ее бровки, сведенные домиком.

Снова приближаюсь к женщине впритык, беру рукой её за подбородок, прикасаюсь своими губами к её, зажатым в тонкую нитку, мягко их целую, развожу языком, ныряю вглубь рта. Вынырнув, облизываю со словами "вкусно и сладко".

— Любушка, я люблю тебя! Очень сильно люблю! Уверен в своих чувствах к тебе на тысячу процентов! Хочу, чтобы ты стала моей женой! — на последних словах незаметно достаю из кармана брюк колечко, целуя пальчики левой руки, одним движением надеваю ободок на безымянный. — Все, тигруля, теперь ты моя, я тебя окольцевал!

Красавица переводит свой взгляд на левую ладонь, несколько растерянно осматривает колечко на своём пальчике.

Ничто так не радует мужчину, как смущение на лице женщины. Мне это удалось, я им любуюсь.

— Степан Григорьевич, я не дала тебе своего согласия, и я ещё не разведена! Если у тебя провал в памяти…

— Все, любимая, опаздываю. Второе не проблема. Первое мне не нужно. За чем слова, если глаза, как зеркало души, уже все сказали. Фырчуля, я ушёл, вернусь максимум через полтора часа. К этому времени быть на товсь, — произношу практически на бегу. — Люба, отомри и поцелуй меня на прощание.

Любаша выходит в коридор, смотрит на меня с некоторым сомнением. Завязывая зимние кроссовки, наблюдаю, за сменой разнокалиберных и разнонаправленных мыслей на лице своей Данаи.

Понимаю, что задать вопрос не решается. Хочу ей помочь и спрашиваю сам.

— Что опять не так, сахарочек мой?

— Степа, может ты все же торопишься, ну что-ли форсируешь события? Вдруг мы с тобой друг другу не подходим, а? — несколько напряженно произносит свои вопросы женщина.

— Любушка, ты мой замочек, я твой ключик! В этом я нисколько не заблуждаюсь. Понимаю, тебе непросто, ведь быть всю жизнь сильной, все тащить на себе, а вдруг резко расслабиться и стать слабой — крайне тяжелая задача. И сложнее всего именно поверить тому, кто тебе это предлагает. Люба, ты можешь мне верить. Пока, конечно, только моим словам, — говорю, обнимая и целуя свою Данаю.