Нежные листья, ядовитые корни

Вот вам и ответ. Да никуда оно не уходит! Торчит, сволочь, все время рядом, болтается где-то около левой височной доли. Один укол – и ты снова подросток, жалкий, огрызающийся, уязвимый, как черепаха без панциря. Налет зрелости слетает с тебя, как скорлупа с расколотого грецкого ореха. А там, внутри, ты всегда ребенок.

Ты всегда проигравший.

– Мотя, пойдем. – Маша решительно взяла толстуху за руку. – Простите, девочки, но так… так нельзя! Света, спасибо за сауну.

Губанова пыталась запахнуть сползающую с груди простыню.

– Мы, значит, все такие невоспитанные, – издевательски протянула Белла Шверник. – Одна ты в белом пальто стоишь красивая. Только пальтишко-то испачкано!

Маша отвернулась. Она не позволит втянуть себя в эти омерзительные школьные дрязги.

– До встречи, девочки. Увидимся вечером.

– Пока… – пробормотала Мотя, стараясь ни на кого не смотреть, и пошлепала вперед первой.

Под всеобщее осуждающее молчание Маша дошла до двери. Из приоткрытой щели дохнуло прохладным воздухом. Только теперь она почувствовала, какая духота стоит в предбаннике.

– Ничего не хочешь с нами обсудить? – вслед ей поинтересовалась Рогозина неожиданно зло.

Именно из-за этого Маша и остановилась. Рогозина говорила так раньше, много лет назад. Но еще ни разу она не позволяла себе таких интонаций здесь, в «Тихой заводи».

«Я больше не подросток. Впору бы добавить: у тебя нет власти надо мной».

Маше самой стало смешно.

– Нет, Свет, не хочу, – она покачала головой, не оборачиваясь. – Всего хорошего.

Взгляд ее задержался на медном черпаке с длинной деревянной ручкой, забытом на скамье.

– Елина, ну пойдем! – умоляющим шепотом позвала Мотя, топчущаяся с той стороны двери."

"– Жалко, – вздохнула Рогозина. – Нам всем было бы интересно послушать, что там у тебя вышло с Гудасовым. Ты, как-никак, жизнь мужчине искалечила! Может, поделишься, что у вас с физруком на самом деле произошло? Раз уж все равно ворошим былое…

«Жизнь искалечила?!»

Все заклинания разом перестали иметь смысл. Ярость, по капле сочившаяся со дна души с того самого дня, как Маша получила приглашение, наконец прорвала плотину и хлынула полноводной неудержимой черной рекой.

Пальцы сами сомкнулись вокруг теплой деревянной ручки.

Ковш оказался тяжелым, гораздо тяжелее, чем она ожидала. Но это было хорошо. Стремительно разворачиваясь к Рогозиной, в два шага преодолевая разделяющее их пространство, вскидывая правую руку, Маша до самого конца не переставала ощущать правильную тяжесть ковша.

Глава 7

1От переживаний Мотя пропустила обед – кажется, впервые за последний год. Позвонить бы Валере, чтобы успокоиться, да ведь он сразу по ее голосу поймет: что-то случилось.